Продавец мороженого, наблюдая за этой сценой, довольно прикрыл глаза, словно наслаждаясь высокой музыкой. Он мягко коснулся плеча Алисы, направляя её внимание прочь от матери.

— Не торопись, моя дорогая. Самое сладкое — оставить десерт на конец вечера, — он обвёл взглядом залитую кровью аллею, где вдали всё ещё слышались крики и звуки борьбы. — Посмотри, парк превратился в настоящий пир. Но нам пора идти. Твоё пробуждение требует пространства, а здесь становится слишком тесно от трупов.

Продавец сделал приглашающий жест рукой, и Алиса, ни разу не взглянув на Марину, последовала за ним. Её походка изменилась: она больше не бежала, как делают дети, а скользила по кровавому гравию с пугающей грацией, почти не касаясь земли. Марина осталась лежать у забора, парализованная ужасом и физическим истощением. Она видела, как белое платье дочери, теперь превратившееся в бордовое полотнище, развевается на легком ветру. В этом контрасте — маленькой фигурки в кружевах и бесчисленных трупах вокруг — было что-то настолько противоестественное, что разум Марины начал выстраивать защитный барьер, отказываясь воспринимать происходящее как реальность.

Однако реальность вернулась резким, хриплым всхлипом. Из кустов сирени, где лежал израненный мужчина, послышался слабый звук. Он всё еще был жив, хотя его дыхание напоминало предсмертный хрип. Марина, движимая остатками материнского инстинкта, который теперь перекинулся на любого страдающего, попыталась доползти до него. Она не хотела спасать его — она просто хотела, чтобы кто-то, кроме неё, был в этом кошмаре. Но стоило ей коснуться его руки, как Алиса внезапно остановилась.

Девочка обернулась. Её взгляд, теперь абсолютно черный, зафиксировался на матери с ледяным раздражением. В этом взгляде не было ни капли жалости; скорее, это было недоумение существа, которое не понимает, почему кто-то хочет помочь «отработанному материалу».

— Зачем ты трогаешь его, мамочка? — голос Алисы стал глубже, в нем появился вибрирующий обертон. — Он уже не принадлежит этому миру. Он принадлежит мне.

Алиса не просто обернулась — она исчезла из поля зрения и возникла снова у самого лица Марины в одно мгновение, преодолев расстояние в несколько метров за долю секунды. Марина вскрикнула, отшатнувшись, но холодные пальцы дочери уже сжали её подбородок, заставляя смотреть прямо в эти бездонные черные провалы вместо глаз. В этом прикосновении не было ни капли нежности; девочка держала мать так, как исследователь держит зафиксированного насеколеного под стеклом.

— Ты портишь всё своим состраданием, — прошептала Алиса, и её губы растянулись в тонкой, безжизненной линии. — Это так скучно. Слышать, как ты жалеешь этого... обрывка. Это заглушает музыку.

Продавец мороженого, наблюдавший за сценой с легкой улыбкой, тихоньконько постучал серебряной ложкой по ладони.

— Оставь её, маленькая охотница, — мягко произнес он. — Позволь ей пожить в своем заблуждении еще немного. Это создаст прекрасный контраст, когда она наконец поймет, что её любовь была лишь приправой к твоему голоду.

Алиса неохотно разжала пальцы, и Марина рухнула на гравий, жадно хватая ртом воздух. Девочка еще мгновение смотрела на нее — не с любовью, а с каким-то аналитическим интересом, словно оценивая степень зрелости плода, который еще не совсем готов к сбору. Затем, повинуясь жесту продавца, она развернулась и пошла вперед. Её походка стала еще более странной: она больше не касалась земли полноценно, а словно скользила по поверхности, оставляя за собой едва заметные багряные следы.

3

Продавец мороженого, следуя за своей протеже, на секунду обернулся к Марине. Его лицо в лучах заходящего солнца выглядело восковым, почти прозрачным. Он не произнес ни слова, но Марина почувствовала, как в её голове эхом отозвался его смешок — сухой, как шелест старых пергаментов. В этом взгляде читалось ироничное сочувствие к жертве, которой позволили остаться в живых лишь для того, чтобы она могла стать свидетелем окончательного падения своего ребенка.

Марина осталась одна в гнетущей тишине, которую нарушали лишь отдаленные, почти приглушенные крики из других частей парка. Она попыталась подняться, опираясь на холодный камень забора. Её взгляд упал на мужчину в кустах сирени. Он больше не хрипел; его глаза были широко открыты и смотрели в пустое голубое небо, застыв в выражении абсолютного, невыразимого ужаса. На его шее и запястьях виднелись рваные следы зубов — аккуратные, методичные, почти хирургические.

Внезапно из-за деревьев послышался детский смех. Это не был радостный смех ребенка, играющего в прятки. Это был многоголосый, захлебывающийся хохот, в котором слышалось торжество. Марина с ужасом осознала, что по аллее, в сторону которой ушли Алиса и продавец, движется целая группа детей. Мальчики в коротких шортах, девочки в пышных платьях — все они были перепачканы кровью. Они двигались не как люди, а как стая голодных волков, переговариваясь на странном, гортанном языке, который больше напоминал рычание, чем человеческую речь.