— Да, правда, все хорошо, но спасибо… большое вам спасибо, что вышли.

Мужчина вернулся в дом. Робин снова поднесла телефон к уху.

— Все в порядке, Илса, он просто бросил в меня нож.

— Что?

— Знаю, — сказала Робин, странным образом почерпнув силы из паники Илсы. — Просто какой-то бандит.

— Он бросил в тебя нож?

— Да, — ответила Робин, глядя на лежащий на земле кинжал. Двадцатисантиметровое лезвие выглядело тупым. У ножа была черная рукоять и латунная гарда, на которой был выгравирован знакомый символ. Робин достала из кармана перчатки, надела их, зажав телефон между ухом и плечом, и подняла кинжал. Илса продолжала что-то говорить.

— Прости, что? — выпрямившись, сказала Робин, взвешивая кинжал в руке. Он был сорок сантиметров в длину, увесистый и явно церемониальный, а не настоящий боевой. И все же им можно было неплохо оглушить.

— Я сказала — вызывай полицию!

— Сомневаюсь, что его поймают, — Робин рассматривала изображение циркуля и угольника на рукояти. — Темно, и он был в маске. Камер нет… к тому же, я не ранена. Он просто хотел меня напугать.

— Да это вряд ли можно назвать…

— Откуда он за мной шел? — проговорила Робин, обращаясь скорее к себе, чем к Илсе.

— Робин, ты меня до смерти пугаешь…

— Со мной все в порядке, я в норме… теперь мне только нужно придумать, как спрятать этот кинжал, чтобы меня не арестовали в метро.

Телефон Робин снова начал звонить.

— Илса, извини, это мама, я должна ответить.

— Но…

— Я тебе перезвоню.

Впереди из темноты появился мужчина, выгуливающий собаку. Робин сунула масонский кинжал под пальто, затянула пояс, чтобы он не выпал, и ответила на звонок матери.

— Привет, мам.

— О, Робин, какой кошмар, — Линда явно плакала.

— Что случилось? — встревоженно спросила Робин. — Мартин только что чуть не ударил доктора… — Что?

— Оказывается, у Кармен узкий таз...

— Что это?

— Ребенку сложнее было пройти через него. Врачи думают, что именно поэтому он получил травму при родах. Если бы он был доношенным, ей бы, вероятно, сделали кесарево сечение... Мартин винит врачей в том, что те не поняли этого раньше и не приняли меры. Она рожала девятнадцать часов, а теперь Мартина выпроводили из больницы...

Робин шла дальше, слушая, как мать рыдает в трубку, и не могла придумать ничего лучше, чем спросить:

— А где папа?

— Он пошел за Мартином, пытается его успокоить...

— Мам, мне так жаль, — сказала Робин. — Если бы я могла чем-то помочь...

— О, господи, подожди, Стивен только что приехал... — голос Линды стал приглушенным. — Это Робин, Стивен, я ей как раз рассказываю... Я тут, — снова сказала Линда в трубку.

— Но что с ребенком? Ты сказала, у него не двигается рука.

— Говорят, повреждены нервы, какой-то паралич... нужно провести обследование. Может пройти само, если дело в этом, но врачи, похоже, обеспокоены...

— Мам, я... — но Робин не могла найти слов в утешение. — Пожалуйста... передай мои сердечные поздравления Кармен, и скажи, что мне не терпится познакомиться с... ему уже дали имя?

— Хотят назвать его Дирком, — сказала Линда. — Мне все равно... Лишь бы с ним все было хорошо... а ты в порядке? — добавила Линда, явно решив, что должна удостовериться в этом.

— Я? — Робин остановилась, чтобы затянуть потуже пояс, так как кинжал начал сползать. — У меня все отлично. Не беспокойся обо мне.

Теперь, находясь в состоянии повышенной бдительности, Робин поспешила домой, постоянно оглядываясь через плечо. Оказавшись в своей квартире, она положила кинжал с выгравированными на нем циркулем и угольником в новый пакет для заморозки, а затем спрятала его в ящик с носками, рядом с маленькой фигуркой резиновой гориллы, которую ей сунули в руку в «Харродсе».

Был ли это тот же мужчина? Неужели она — поневоле пришла мысль — только что встретилась лицом к лицу с Озом?

Перед тем, как задернуть шторы в гостиной, она выглянула на улицу, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Она сказала себе, что в действиях ее преследователя было нечто комичное: он бросил в нее кинжал, и это было до смешного нелепо, так поступил бы ребенок. Но маска гориллы встревожила ее куда сильнее, чем нож. В этом было что-то мерзкое, личное, призванное пробудить первобытный страх. За двадцать минут после возвращения домой, она трижды подходила к входной двери, проверяя, что заперла ее и включила сигнализацию.