Следующее утверждение также совмещало правду и вымысел.

«Если до самого недавнего времени намечалось нанести первый удар тов. Троцкому, отложив вопрос о Зиновьеве до другого этапа… то „дело“ Лашевича, Беленького и других ввиду их близких связей с тов. Зиновьевым побудило руководящую группу изменить очередь и наметить нанесение ближайшего удара по тов. Зиновьеву…

Выдвинутое в последний момент предложение удалить тов. Зиновьева из Политбюро продиктовано центральной (центристской. — Ю.Ж.) сталинской группой как этап на пути замены старого ленинского руководства партии новым, сталинским (выделено мной. — Ю.Ж.)».

И снова — конгломерат действительного и придуманного. Авторы дополнительного заявления лишились памяти. Дружно забыли важную деталь недавних событий. На выводе Троцкого из ПБ, ЦК и даже на исключении его из партии в начале 1925 года настаивали Зиновьев и Каменев, а Сталин воспротивился им, что и привело вскоре к распаду их триумвирата.

Только вслед за тем следовал окончательный приговор: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свои мысли в документе, известном под названием „Завещание”, мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом уверены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшим сдвигом с классовой линии. Вопрос идёт о руководстве партии, о судьбе партии (выделено мной — Ю.Ж.)» [246] .

На что надеялись авторы, ссылаясь на „Завещание” Ленина? Разве только на то, что члены ЦК и ЦКК никогда не читали писем соавторов по «Дополнительным замечаниям» — Троцкого и Крупской — в редакцию журнала «Большевик», опубликованных в 16-м номере за 1925 год. Они твёрдо отрицали существование ленинского «Завещания», а то, что появилось на Западе под этим названием, объявляли фальшивкой, состряпанной американским журналистом Максом Истменом в грязных антибольшевистских целях.

Знакомство с «Дополнительными замечаниями» объясняло, почему Рыков столь категорически отказался оглашать их на пленуме и включать в стенограмму. Но ничуть ещё не проясняло иного: почему их авторы на этот раз полностью проигнорировали самое существенное — свои главные разногласия с большинством — о сроках и темпах индустриализации, об отношении к кулаку и середняку, о судьбах НЭПа. Почему всё это, действительно важное для партии и страны, затмилось «жалкими побуждениями», которые отрицали авторы предыдущего документа, мотивируя своё голосование по резолюции, предложенной Молотовым, — мотивировке восьми из двенадцати, подписавших «Дополнительные замечания».

Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии — плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, — должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.

«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.

И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.

Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих — сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича — рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на доносе немецкой коммунистки Г.Гесслер, которая среди прочего и сообщила, но с чужих слов, о существовании «оппозиционных замыслов» у Зиновьева.

Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича — заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького — сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва — заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро — инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.

Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами» [247] .