Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.

По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» — о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?

То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.

Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.

Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах — выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.

Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма серьёзно, опорочить своих оппонентов, особенно Зиновьева. Для того же, продолжая выступление, ещё вспомнил о делах давно минувших дней. О невыполнении Зиновьевым поручения, данного ПБ два года назад, — «раскритиковать» письмо С.П. Медведева, в прошлом одного из лидеров «рабочей оппозиции». Письмо сугубо личное, никогда и нигде не публиковавшееся, содержавшее острую критику политики Коминтерна, ведущего, по мнению автора, к искусственному созданию «материально немощных коммунистических секций (компартий отдельных стран. — Ю.Ж.) и к содержанию их за счёт того достояния российских рабочих масс, за которое они платили своей кровью и жертвами, но которое для себя они использовать не могли при современных условиях». Такого обвинения автору письма показалось недостаточно. Продолжал он более едко, зло: «На деле содержится орава мелкобуржуазной челяди, поддерживаемой русским золотом, изображавшей себя сама пролетариатом и представительствующей в Коминтерне как „ре-волюционные“ рабочие».

Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.

Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.

Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.

«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. — Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»

И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».

Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».

Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.

«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.

Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым» [217] .

Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своему повторить сделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». — Ю.Ж.) в ватерклозетную дыру», «в вашем блоке Троцкий — гегемон, а вы все — мальчишки». Да ещё, конечно, попытался опровергнуть обвинения в свой адрес и повторить собственные.