«Я желаю понять, — заключил Каменев, — основную мысль Сталина, Бухарина и других, не останавливаясь на их полемической форме. Не получается ли у вас позиция, которая дискредитирует нас и в глазах русских рабочих, и в глазах английских рабочих?» [211]

Участникам пленума действительно следовало задуматься. Вспомнить, что и Сталин в своём докладе, прочитанном менее месяца назад, также назвал руководителей Генсовета штрейкбрехерами. Ту же оценку вождям британских профсоюзов дали и Бухарин, и Зиновьев. Так в чём же разногласия? Разве что в ином — в характеристиках стабилизации капитализма, о которой говорил Сталин, а Бухарин поначалу, в июне, почему-то не упомянул. Или в поисках виноватых за поведение польской компартии, в прогнозировании будущего единого фронта? А может, в отношении к попытке Бухарина любым способом спасти, сохранить Англо-русский комитет, это пока единственное детище тактики единого фронта?

Члены ЦК и ЦКК не услышали Каменева, ибо — как тут же выяснилось — и не собирались обсуждать доклад Бухарина. Заботило их иное — постараться всячески охаять Зиновьева, внезапно ставшего центром разгоревшейся дискуссии. И заодно, если получится, очернить за компанию с ним Троцкого. Попытаться представить их сложившейся «оппозицией», противостоящей большинству, враждебной партии. Потому, поднимаясь друг за другом на трибуну, говорили об одном и том же, превращая пленум в судилище, на котором обвиняемым оказался Зиновьев. Инициатором же того стал член ПБ, председатель ВЦСПС и член Англо-русского комитета.

«М.П.Томский: Товарищ Зиновьев, так пренебрежительно отнёсшийся к докладу товарища Бухарина, с первых слов своего доклада давал основание предполагать, что он осчастливит нас действительно серьёзным анализом уроков английской забастовки. И мы вправе были этого ожидать от него как от председателя Коминтерна… чтобы он указал точно и ясно свой взгляд по вопросу, поставленному Бухариным — о стабилизации. Как он смотрит, изменил ли свой взгляд, или нет…

Второй вопрос, который мы вправе предъявить Зиновьеву, что произошло в результате английской забастовки в Англии (и какова передвижка классовых сил, что нового даёт новое положение для тактики и методов борьбы английского рабочего класса и, в частности, какие ставит задачи, проблемы перед коммунистической партией Британии…

В-третьих, отвергая по существу методы нашей работы в Англии, какие новые установки дают Зиновьев, Троцкий и другие?

…Уж коли блок между вами состоялся, совет вам да любовь. Но ваша попытка найти здесь у большинства ЦК уклон — это попытка с негодными средствами… Вы говорите, что у вас есть новая линия — дайте её, покажите её, но не выдёргивайте и не бросайте по кускам нечто бессвязное» [212] .

«Н.А. Скрыпник, нарком юстиции Украины: Я лично ожидал от товарища Зиновьева объяснений и оправдания, почему это в стенограмме Политбюро от 3 июня по вопросу об английских событиях получился подобный тон выступлений со стороны членов Политбюро нашего ЦК ВКП — тон, который до сих пор не видан был. Я бы хотел, чтобы товарищ Зиновьев объяснил это: откуда взялся такой тон у товарищей Зиновьева, Каменева и Троцкого на Политбюро ЦК ВКП (б), когда они заявили о предательстве, о том, что скатываются ко Второму интернационалу и так далее…

Товарищ Зиновьев говорит, что Англо-русский комитет умрёт, и все увидят, что они правы, а не большинство ЦК… Вопрос шёл и идёт у нас, спор не о том, будет жить или нет Англо-русский комитет, а о том, нам его угробить или нет» [213] .

«Н.М.Янсон, секретарь ЦКК, замнаркома РКП: Выгодно или нет в данной стадии развития движения разрушение Англо-русского комитета? Вот отсюда-то и начинается ошибка, начинается „левый загиб", который в настоящее время имеется у товарища Зиновьева и поддерживается товарищем Троцким» [214] .

Несомненно, слишком частое упоминание его имени и заставило Троцкого выступить. Но не для защиты «подсудимого», отнюдь нет. Для изложения своих взглядов, которые, по его твёрдому убеждению, преднамеренно искажались.

«Л.Д.Троцкий, член ПБ, член президиума ВСНХ: Товарищи, здесь было указано украинским товарищем, что в стенограмме Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете плохой тон. Что ж, может быть. Будем общими усилиями исправлять тон. Но думаю, что гораздо хуже тон, который выражается в том, что по поводу решения, уже принятого Политбюро, ведётся потом своеобразная полудискуссия в печати, где, правда, не называются именами члены Политбюро, оставшиеся в меньшинстве, но взгляды и путём цитат, полуцитат, не всегда точно и добросовестно приводимых, так изображаются, что всякий знает, о ком идёт речь, но тот, с кем полемизируют, не имеет возможности отвечать. Я считаю это худшим тоном…

Что касается способов и манеры цитировать товарища Бухарина, то дело становится изо дня в день хуже. Там, где он совершенно ограждён и защищён со всех сторон — в «Правде», у себя, где своя рука владыка, где он имеет — увы, увы — монополию представительства партийной доктрины, монополию воззрений на рабочее движение в Великобритании и прочее, там он приписывает противникам решительно всё, что находит нужным, не опасаясь возражений, ибо противники ведь вынуждены молчать… А когда на заседании Политбюро ответишь на цепь инсинуаций более резким словом, сейчас же: «У вас тон нехороший»…

До какой степени товарищ Бухарин — я позволю себе это сказать — избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».

Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.

«Ввиду колоссального торможения, — продолжал он, — всего официального аппарата (Генсовета. — Ю.Ж.) и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки — вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?