UR.ANUS
Поздняя осень в Венеции
вернуться

Рильке Райнер Мария
Шрифт:

Вечер

Для вечера одежды как туманы; переменяют их ему леса; смотри: с тобою расстаются страны; та падает, а эта – в небеса; оставленный, живешь небезупречно, лишь дом темней, где ты со всеми врозь; ты даже не уверен в том, что вечно и что в ночи звездою вознеслось. Оставленный, в запутанной судьбе, таишь ты жизнь, чтобы пугливо зрела в пределах мысли и в границах тела, то камень, то созвездие в тебе.

Неминуемый час

Тот, кто теперь плачет где-нибудь, просто теперь плачет где-нибудь, плачет обо мне. Тот, кто теперь смеется в ночи, просто теперь смеется в ночи, смеется надо мной. Тот, кто теперь идет где-нибудь, просто теперь идет где-нибудь, идет ко мне. Кто теперь при смерти где-нибудь, просто при смерти где-нибудь, тот глядит на меня.

Строфы

Он тот, кто в руки всех и вся берет, и как песок, сквозь пальцы мир струится, а сколько королев пред ним роится, и в мраморе он высекает в белом красавиц, им даруя королей, созвучье, оказавшееся телом; в одном и том же камне жизнь целей. Он тот, кто в руки всех и вся берет, играть готовый ломкими клинками; немало крови в жилах утекло с тех пор, как наша жизнь – его село; не думаю, чтобы он делал зло, но злыми он ославлен языками.

Второй книги первая часть

Инициалы

Всем красоту свою ты вверь без слов и без расчета. Молчишь. Но так же, как теперь, не понесет она потерь от своего полета.

Благовещенье

Слова ангела

От Бога так же далека, как все мы далеки, знай, что свята Твоя рука всем далям вопреки; Ты благодатнейшая рань, Пречистая Жена; я день в росе, Тебе я дань, Ты древо. Ты одна. Сияющие тайники, как вихрь, я превозмог. Прости: мы все ученики, и я забыл урок. Он словно солнце знающий, чем живы времена. Смотри: я начинающий, Ты древо. Ты одна. Мои раскинулись крыла, как в доме потолки; моя одежда облекла все в доме уголки, как веянье в лесной тиши, при этом не видна. Я ветер. Мною Ты дыши. Ты древо. Ты одна. Все ангелы тревожны так, предвидя торжество; и все неосторожны так, что чают одного. И торжествуя, и скорбя, я буду видеть впредь, чему под сердцем у Тебя с Тобою вместе зреть. Ты дверь, в которую войдем с Тобой наедине; Ты слух для слов моих со днем, уже отчетливым в Твоем тысячепервом сне. И сам я беспримерного осуществленье сна. Бог – свет. Слепит Он верного… Ты древо. Ты одна.

Три святых царя

Легенда

Когда Господня длань с высот сквозь отсветы зари раскрылась, точно спелый плод, чье семечко внутри, взошла звезда – смотри! — чей над пустынею восход увидели цари. Так три царя пустились встарь в путь за одной звездой; и справа царь, и слева царь, и здесь, и там земная тварь, а где-то хлев простой. И в этот Вифлеемский хлев, незримый до поры, на вороном коне воссев, вез некто, бдительный, как лев, звенящие дары. А справа был еще один, весь в золото одет; а слева ехал властелин, весь в серебре, что звонче льдин с ночных вершин, дин-дин, дин-дин; струясь в невидимый притин, дым голубел вослед. Переплывает синеву, звезда, смеясь, парит, и вот она уже в хлеву Марии говорит: Я их вела в ночной тени под этот бедный кров. На них приветливо взгляни! Для них я словно зов. И пусть язычники они, не бойся их даров. У них двенадцать дочерей, а сына нет у них; так что Твой Сын для трех царей как солнце ясное щедрей: Он царственный жених. Но я Тебе открою суть: Младенцу не бывать царьком. К Нему был долог путь. Назад не заглянуть, Бог знает, вдруг их царский дом уже захвачен был врагом, и царства не вернуть. Пускай Твой Сын среди скота, Его согреет бык; меж тем, быть может, нищета постигла сих владык. Как пастухи они в пути, что если без держав; их темноту Ты просвети, Младенца показав. Прошли они чужбинами порадовать глаза смарагдами, рубинами и тут же бирюза.

В Картезианском монастыре

Возделывать свой сад монах готов, как водится поныне в братстве белом; у каждого в саду отдельный рай, и каждый ждет, что над его уделом грядущий май восторжествует в сочетаньи целом потайных сил и девственных цветов. Кистями изможденными перстов себе сжимая голову, где токи бегут, успокоения не зная, сидит монах подчас, и шерстяная одежда не скрывает рук-шестов, и для ладоней крепкие флагштоки вздымаются, святыню поминая. Пусть кирие, пусть мизерере – дань небесным кущам, голос молодой не хищник, дышащий враждой, но и не лань, а конь, который скачет без седла, куда б его дорога ни вела, и яростно грызет он удила, на всем скаку разгорячен уздой. Сидит монах один, а гнет раздумий сломать грозит широкие запястья; монаху в тягость разум-иждивенец. Приходит вечер, нежный возвращенец, быстрее мчится вихрь-переселенец, сгустились тени, вестницы ненастья. Колышется, как на цепи челнок, сад, где обветрен каждый черенок, сад в сумерках, как в сумрачных волнах; кто этот чёлн отвяжет? Юн монах. Он знает: мать не дождалась весны. Она мертва. Она звалась Ла Станка, сосуд, разбитый грубо без вины, когда отец монаха сокрушил кувшин, который сам же осушил. Лишь красный мрамор для нужд страны умело добывать – его занятье; отца боится город Пьетрабьянка; беременных страшит его проклятье; он ходит ночью, как дурные сны. А сына здесь Мадонна Долороза хранит, как всех, что Ею спасены, но и в монастыре гнетет угроза: цветами пахнет, кажется, распятье, а в цветнике его цветы красны.

Страшный суд

(Из рукописи одного монаха)

Что, если гроб – купель, а не пещера? Из мрака, рокового искони, восстанут все, как веруют они: немилосердна к верующим вера. Бог, тише говори, не то иные сочли бы голос Твой за трубный глас, как будто в безднах бьет последний час, когда в ответ на эти позывные из-под камней все времена земные, влача лохмотья тленные льняные, скелетами надвинутся на нас. Вот сверхъестественное возвращенье. Где в сверхъестественном затаено когда-то было тело, там одно для мертвых право – боговоплощенье: хлеб и вино. Всеведущий! Рисую наугад во тьме мои последние картины; кроме Тебя, других не знаю врат, не ведаю другой первопричины всех наших будущих утрат. Судом Твоим увенчаны кончины. Забрезжит свет средь мировой пучины, но не Твоей любовью сотворен; гром грянет, не Тобою предварен, и содрогнутся вне Тебя глубины, согнутся без Твоей опоры спины. Глухие стоны там, где были станы страстей в стенах взрывающихся зданий, и радости, подобия страданий, обречены вернуться в те же страны, где вожделенья, где года гаданий, где блеклый блуд и дряхлая вражда, а над церквами, жгучими, как раны, летят несуществующие враны из ниоткуда в никуда. Встает скелет спросонья за скелетом, спешат кусаться всем своим оскалом, но кровь не проливается при этом; холодный палец тянется к бокалам глазниц, где слез не сыщешь даже в малом количестве, и следом за рассветом их вечер надвигается не в срок; среди скелетов каждый одинок, но в бурю все они восстать готовы, в ней чувствуя любви Твоей исток и гнева Твоего первоосновы, в которых видится итог. Последних не дочувствовав тревог, сменяются молчаньем страшным зовы. Сидят они пред черными дверями, усыпанные как бы волдырями; так выпадает поздний свет, растет, лишенный радужных примет. Так рушится, сгущаясь, тьма ночная, великим черным гнетом начиная ломать им руки, а потом хребет. Колеблются под гнетом протяженным их плечи, разновидность волн морских, когда подобны мыслям напряженным пустоты в них… А где для лбов опора? Их мозг и под землею кое-как раздумывал, причастный скрытым думам земли, которой вторят смутным шумом деревья на ветру, встречая мрак. Среди картин, Тобою сотворенных, Всевидящий, простишь ли усмиренных, которых бьет отчаянная дрожь? Не дрогнешь ли, увидев, что не гож Твой город, лишь с листом поблекшим схож в пространствах, гневом Божьим разоренных? Не дай колесам суток убыстренных стремиться в даль, заряженную громом, но и не уничтожь приговоренных в молчании великом, нам знакомом. Не будет ли Тобой средь нас возвышен тот, чей отважный голос тварям слышен, кто бытие повторное прервет, из этой жути душу отзовет и весело сквозь вещи поплывет, все силы безбоязненно теряя, касаясь всех на свете струн, в чужие смерти, как в свою, ныряя и в смерти чувствуя канун. …Снесешь ли Ты день этот безголосый, перед которым кратки все длинноты, молчанья ужасающие ноты и ангелов упорных, как вопросы, когда для крыльев ангельских откосы — оплоты? Смотри, какие в небе повороты, в глазах бессчетных жалобные росы, а разве песни ангелов – не взносы в Твою былую ясность, чьи красоты нам больше недоступны, как высоты? А если бы святые с бородами, которые премудрость излучали, и все Твои победы означали, и те, что Сына Твоего годами кормили, чтобы шли за Ним стадами приверженцы, чтоб целыми садами росли березки-девы над водами, — что, если бы они все замолчали? А если бы среди образовавших вкруг Твоего престола тын, возник Твой Сын, ответил бы Ты Сыну всей своей болью одинокой: Сын! Ищешь ли Ты лик Того, кто на суд созывает, на суд среди руин? Сын! Велишь ли, Отец, чтобы Твой наследник, за которым идут Магдалины, спустился в глубины, где смерть – желаннейший заповедник? То был бы последний Твой приговор, последняя милость, последний укор. И воцарился бы в небе покой, которым суд завершился бы Твой. Загадки всех Твоих даров, все одеянья всех миров раз навсегда расстегнутся. Как тут не ужаснуться! Всесозерцающий, видишь мой страх, муку мою? Боюсь, ты исчезнешь в Твоих мирах. Ты на краю. Это лишь образ бедный. Близится день этот бледный, судный для всех и всего. Не избежишь Ты его, Всесозерцающий. Скрыться Ты рад? Куда? Я, прорицающий, с преданным видом от сих до сих, я к Тебе ближе других; не ради наград со всеми святыми я Тебя выдам. Допустим, я скрыт, но что я предприму, если мой страх, к такому влекущий концу, подобен Твоему? Лицом к лицу прильну к Творцу, и, нам, быть может, подвластна, пускай не согласна, великая приостановится сфера, как ее ни гони могучим теченьем; не то берегись: воскреснут они! Немилосердна к верующим вера.

Карл XII Шведский скачет через Украину

Для королей легендарных среди вершин лучезарных натиск врагов коварных — страницы хроник суммарных, а пояс их тканей тварных — страна, чтоб ее сберечь, и для рук благодарных тем драгоценней меч.