UR.ANUS
Поздняя осень в Венеции
вернуться

Рильке Райнер Мария
Шрифт:

Воспоминанье

Ждешь одного и того же, как будто ты не один; могущественней и строже с проснувшимся камнем схоже вторженье в тебя глубин. Золотятся предметы: с книгами кабинет, в дальних странах рассветы, платья или портреты женщин, которых нет. И чувство, что нет исхода: при всех минутных дарах миновавшего года образ, молитва, страх.

Конец осени

Я с некоторых пор повсюду вижу сцены внезапной перемены: где зори, там разор. Преобразился сад, где сплошь одни утраты: уже не желтоватый, а желтый весь распад, и явлен мне простор. Всмотрюсь я в неизвестность алеющих аллей, и мне подскажет окрестность, что небес повсеместность над морем тяжелей.

Осень

И падает, и падает листва, как будто облетает сад небесный, и падает земля сквозь даль ночную, отпав от звезд, срываясь в тьму сплошную, где вечно одиноки существа. Не удержать нам собственной руки; мы падаем, как этот мир падучий. Но держит Некто нежный и могучий нас на руках паденью вопреки.

На краю ночи

В комнате и за стеною не знающая луча даль, и над ней, ночною, я натянут струною, вибрируя и звуча. Множество тел скрипичных — вещи; во сне – напев: женский плач в безграничных пространствах и тайный гнев из рода в род; зазвенев, серебро моих нот нависло над каждым предметом, а среди них тот, кто привлечен светом; и, пока я не исчезну в бывшем небе, где след моей танцующей трели, через щели будет в бездну падать свет.

Молитва

Ночь тихая, в твою цветную ткань, где красное лишь в сочетаньи с белым, включи меня в твою родную ткань, чтобы я в сумраке слиянье с целым изведал и единое во многом, чем ты влечешь меня, когда подлогом, играя, дразнит слишком яркий свет. Но как с предмета на предмет перемещающиеся со скуки глаза поднять? Подумай, разве руки — не вещи средь вещей, как и лицо, и пусть кольцо (хоть не секрет: на пальце у меня все тот же свет) совсем простое – признак недотроги, что, если две руки – как две дороги и в сумраке, быть может, перекресток?

Продвижение

Отчетливей слышны во мне глубины; при этом даль меж берегами шире, родней и ближе мне все вещи в мире, где, кажется, наглядней все картины, и с Безымянным дни мои едины; так мысленно под сенью туч свинцовых, я, спутник птиц, взлетел с ветвей дубовых, а на пруду средь вод, застыть готовых, идет ко дну, как рыба, мой порыв.

Предчувствие

Я словно знамя, когда вокруг меня дали. Чаю ветров, чтоб они меня угадали, а внизу вещи и среди них потери; двери закрыты тихо, в каминах тишь. Окна еще не дрожат, и пыль тяжела. Но я уже знаю бури, я как море, вдали скала. Простираюсь, и западаю в себя ради моих же глубин, и ввергаю себя, так как я один, в бушующий вихрь.

Вихрь

Вихрем гонимы тучи к ненастью напастью, дикой стодневной властью над единственным днем. Чувствую, гетман, как был тяжел твой путь; казаков из родимых сел ты волей своею вел к властелину; твою упрямую шею ощущаю, Мазепа. И я захвачен скачкой шальною; дымится конский круп и подпруга. Исчезли вещи, скрылась округа, лишь небеса видны надо мною. Сумрак небесный глубок и долог, но и сквозь этот клубящийся полог небо лучится; мои глаза – пруды на равнине, все остальное в них поныне мчится.

Вечер в Сконе

Как парк высок! Он в сумерках как дом. Я вышел на равнину, а кругом простерся вечер. Ветер вместе с ним и облака… Они всегда иные, где мельницы маячат ветряные, медлительные на краю небес. Я вещь. В Его руке я не исчез, хотя я меньше всех вещей. Взгляни: Что это, небо? В синеве одни теснятся облака. Они все чище, но также белизна в Его жилище и седина тончайшая в тени, в мерцаньи теплом, в блеске красноватом; все тихим завершается закатом. Так никнет солнце. Но ему сродни и творчески подвижные пороги, прологи к бытию, его отроги, высоты дальних гор, где звезды встали, и настежь вдруг врата в такие дали, где были разве только птицы…