В историю арабской художественной литературы Ибн Туфейль вошел как автор знаменитого «Романа о Хайе, сыне Якзана».

«Роман о Хайе, сыне Якзана» — самое значительное произведение арабо-испанской литературы, получившее широкую известность не только у арабских, но и у западноевропейских читателей. Этот весьма своеобразный философский роман отражает сложный сплав рационализма и мистицизма, который сложился в средневековой арабской мысли под перекрестным влиянием идей древнегреческих философов (перипатетиков и неоплатоников) и восточного (индусского и персидского) мистицизма. Однако фабула романа и та поэтичность, с которой излагаются его события, вводят это произведение в сокровищницу арабской художественной прозы.

Философско-мистический смысл романа заключается уже в двойном значении его заглавия: имя Хай ибн Якзан означает «Живой, сын Бодрствующего», где «Живой» надо понимать как основную черту человека, а «Бодрствующий» — один из часто употребляемых эпитетов Аллаха, т. е. смысл заглавия состоит в том, что «Человек является порождением Бога».

Герой романа, Хай ибн Якзан, начал свою жизнь на необитаемом острове. По одной версии, он был «из тех, кто рождается без отца и без матери», по другой — мать Хайя, тайно родившая его от некоего Якзана, бросила младенца в море, которое и вынесло его на необитаемый берег. Младенец был вскормлен газелью и вырос среди диких зверей вне человеческого общества. Наблюдая окружающую его природу, анализируя и осмысливая ее отдельные явления, Хай постепенно силою своего разума постигает общие законы жизни и основы мироздания. Этот процесс познания мира описан Ибн Туфейлем очень увлекательно и поэтично и складывается в своеобразный гимн человеческому разуму, способному без помощи общества самостоятельно выработать законы мышления и затем силою логики и способности к общению овладеть всей полнотой человеческих знаний о мире.

Однако высшую божественную истину совершенный человек, как считает Ибн Туфейль, познает не разумом: духовный путь Хайя завершается мистическим откровением, интуитивным постижением «Существа необходимо сущего» и экстатическим слиянием с этим Существом. Об этом автор лишь сообщает читателю, оговариваясь, что описать пути духовного откровения и состояние экстатического слияния с Высшим невозможно. Когда духовное становление Хайя свершилось, на остров прибыл благочестивый человек Асаль, искавший уединения. Встретив Асаля, дикарь угадал в нем себе подобного, однако объясниться с ним не мог, так как не знал ни одного из человеческих языков. Когда Асаль научил его говорить, Хай открыл ему свой духовный опыт. Асаль же рассказал дикарю о жизни людей в обществе и поведал ему кораническое учение и предание, которое поразило Хайя своим антропоморфизмом («зачем вместо ясного раскрытия высшей сущности пророк пользовался притчами, придавая Богу телесные свойства?») и нелепостью социальных установлений («почему пророк разрешил стяжать имущество… так что люди предались пустым занятиям и отвратились от истины?»). Хай отправляется к людям, стремясь разъяснить им истину. Однако люди не поняли поучений Хайя. Узнав человеческое общество с его порочными взаимоотношениями и ложными представлениями, Хай отчаивается исправить людей, которым не под силу подняться «до высот умозрительного размышления», и возвращается в уединение на свой остров.

Стройная фабула романа тяготеет к философской притче о совершенном человеке и путях познания истины. Основная ситуация (человек один на один с природой постигает мир) окрашивает все события своеобразной поэзией.

Роман о Хайе, сыне Якзана / Пер. и предисл. И. Кузьмина; Под ред. И. Ю. Крачковского. — Пг.: Госиздат, 1920,— 108 с.

Кузьмин И. Предисловие // Ибн Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. — Пг., 1920. — С. 7—24.

Петров Д. К. Одна из испано-арабских проблем // Зал. Коллегии востоковедов при Азиатском музее РАН. — Л., 1926. — Т. 2. — С. 73–90.

Carcia Gomez Е. Un cuento arabe, fuente comiin de Ben Tofail у de Gracian. — Madrid, 1926. — 100 p.

Gauthier L. Ibn Thofail, sa vie et ses oeuvres. — Paris, 1909.

Абу Хафс Омар Ибн аль-Фарид — самая значительная фигура арабской суфийской поэзии — родился в Каире в религиозной семье. Получив солидное теологическое образование, поэт еще в молодости оставил город, чтобы поселиться отшельником на холме аль-Мукаттам, к востоку от Каира. Затем он отправился в Мекку, где пробыл пятнадцать лет, после чего возвратился на место своего уединения, куда к нему для благочестивых бесед стекались единоверцы. Там, в уединении, не принимая по нескольку дней пищи и доводя себя до состояния исступленного экстаза, создавал Ибн аль-Фарид свои стихи. Поэзия Ибн аль-Фарида, как и вся суфийская лирика, строится на двуплановом значении образов. Любовь к божеству и стремление к слиянию с ним метафорически уподобляются земным чувствам и состояниям: любви и опьянению.

Наибольшей известностью пользуются две касыды Ибн аль-Фарида — «Винная касыда» и «Путь праведника» (называемая еще «Большая таийя»).

Первый план «Винной касыды» — восторженный гимн вину и радостям опьянения. Однако каждый образ этой поэмы имеет мистический подтекст: вино — божественное озарение; любимая — божество; виноградная лоза — бытие; месяц в небе — совершенный человек, наполненный, как чаша, светом истины, и т. д.

«Путь праведника» считается шедевром арабской стилистики и классическим образцом суфийской лирики. Предполагают, что ее распевали на суфийских собраниях. В этой касыде Ибн аль-Фарид в аллегорических образах любви и природы передает собственный опыт мистического восхождения к божеству, раскрывая божественную красоту через красоту человека и природы, что придает поэме пантеистическое звучание. В языке и стиле Ибн аль-Фарида чувствуется экстатическая взволнованность: его поэтическая речь, часто пренебрегающая грамматическими нормами, насыщена восклицаниями, риторическими вопросами, клятвами и т. д. Сложные риторические фигуры и изысканные технические приемы, столь характерные для позднесредневековой арабской поэзии, служат Ибн аль-Фариду для создания эмоционального напряжения, которое нарастает, достигая кульминации к концу поэмы. Мистический подтекст придает образам Ибн аль-Фарида особую яркость и значительность. В этом взаимодействии земного и мистического планов — секрет эмоционального и эстетического воздействия его лирики.

О таинственном вине / Пер. с араб. И. Н. Холмогорова // Всеобщая история литературы / Под ред. В.Ф.Корша, А.И. Кирпичникова. — СПб., 1885 — Т. 2,— С.315–316.

[Стихи] / Пер. 3. Миркиной // Арабская поэзия средних веков, — М., 1975,— С. 509–542.

Крымский А. Е. Суфийский поэт Омар ибн аль-Фарвд // Крымский А. Е. Арабская поэзия в очерках и образцах. — М., 1906. — С. 334–340.

Hammer-PuigstaU J. Omer Ibnol-Faridh // Hammer-Purgstall J. Literaturgeschichtc der Araber. — Wien, 1856,- Bd. 7.— S. 405–420, 916–918.

Matteo I. di. Sulla mia interpretazione del poema mistico di Ibn al-Farid // Rivista degli studi orientali. — 1919–1920,- Vol. 8,- P. 479–500.

Nallino C. A Ancora su al Sand e sulla mistica musulmana // Rivista degli studi orientali. — 1919–1920. — Vol. 8,- P. 501–562.