Шрифт:
Во французских литературных кругах «Европейское воспитание» встретили более чем теплыми откликами: о книге было напечатано множество статей самого лестного содержания. И прежде всего — отзыв Жозефа Кесселя:
Ромен Гари, в 1940 году — курсант летного училища, а ныне капитан авиации, награжденный крестом Освобождения, сам только что пережил эту эпопею. Молодой писатель, естественно, нашел — можно даже сказать, не мог не найти в своем личном опыте сюжет, тона, атмосферу для своего первого произведения.
Гари в перерывах между воздушными атаками на врага то с одной британской базы, то с другой не переставая писал свою книгу о польских партизанах. И какую книгу!
Вот уже десять лет, с тех пор как возвысились имена Мальро и Сент-Экзюпери, мы не читали ни одной книги на французском языке, которая была бы создана столь проникновенным, свежим, неоспоримым талантом. Каждая ее страница насыщена чудесной силой творчества{334}.
Гари осыпали похвалами, и порой весьма пафосными. Его книга была первым французским романом о фашизме и деятельности движения Сопротивления, опубликованным после того, как рассеялась тьма, покрывшая Францию с приходом вишистского правительства. Это подкупало читателей. Легенда начинает обретать свою форму.
Единственными, кто высказался о «Европейском воспитании» критически, были Луи Парро из «Летр Франсез», который счел композицию романа «неудачной», а диалоги «затянутыми», и Жан-Поль Сартр. В номере «Тан модерн» от 1 ноября 1945 года, посвященном «натурализации литературы», Сартр писал:
Как можно судить о значимости произведений, которые еще только начинают свой путь в литературе? <…> Современный критик <…> подводит итог после каждой новой книги, как будто оно знаменует собой конец в истории литературы.
<…> Да и как я, сам участник Сопротивления, скажу другому участнику Сопротивления, что его роман о Сопротивлении дурно написан?
И все-таки сказал, ибо был честным человеком.
Все, в том числе Жозеф Кессель, уловили в «Европейском воспитании» явное ощущение подлинности и документальности, которых там не было. Например, даже в самой Польше все приняли вышедшее из-под пера Гари описание польского партизанского движения, которое на самом деле произошло… в Литве! А Гари всегда был признателен стране, которая позволяла ему — ему, жиду, которого в Варшаве нещадно лупили одноклассники, — при случае называться поляком. «Для писателя реализм — это умение врать так, чтобы тебя не поймали за руку», — заявит он Франсуа Бонди в интервью для журнала «Прёв»{335}.
Ромен Гари обладал способностью вдохнуть в текст жизнь, даже если содержание было весьма далеким от исторической правды. Но он не нарочно утаивал правду, просто писал роман вдали от мест, где по сюжету происходит действие.
— Он сидел на льду, — рассказывал Янек, — со своими коньками и этим веселеньким шарфом на шее — наверняка его связала ему мать или невеста, — он был не старше тебя. Он даже не взглянул на меня. Принял свою судьбу: просто опустил голову и ждал, пока я выстрелю. Я хорошенько прицелился и нажал на крючок.
— Ты никак не мог поступить иначе, Янек. Это они виноваты. Они первые начали убивать.
На это Янек отвечает страстной отповедью. Люди со всего мира едут в Европу получить хорошее образование, полюбоваться на произведения живописи и архитектуры. Свобода, братство, достоинство — вот что проповедует Европа и «европейское воспитание», а в действительности учит лишь насиловать, мучить и находить благородное обоснование убийству других людей, истреблению животных, разрушению красоты мира. Весь этот гнев и негодование писатель пронесет через всю жизнь, противопоставляя его вере идеалистов в возможность построить новое общество, основанное на братстве людей. «Сколько людей-соловьев, доверчивых и восторженных, погибло с этой вечной и прекрасной песней на устах? <…> Сколько слез и песен, сколько голосов в ночи? Сколько соловьев?» Зрелые произведения Гари — «Корни неба», «Пляска Чингиз-Хаима», «Европа», «Чародеи», «Воздушные змеи» — будут пропитаны тем же негодованием и горькой, хлесткой иронией.