Щепкин подошел к столу легкой уверенной походкой, чуть склонил голову, веселым тоном спросил:

– Позволите? Не помешаю?

Зинштейн бросил на него косой взгляд, кивнул.

– Прошу.

Капитан сел, небрежно одернул полу пиджака, закинул ногу на ногу. С интересом посмотрел на соседа. Тот доедал бифштекс, запивая это дело каким-то пойлом вроде кофе. Видимо, здесь кофе делать не умели вовсе.

– Позвольте представиться – Щепкин Василий Сергеевич, – сказал капитан. – Коммерсант. И меценат.

– Поздравляю, – буркнул Зинштейн.

Он отодвинул тарелку, вытер губы платком, хотел, видимо, зевнуть, но сдержался. Посмотрел на Щепкина, отметил хороший костюм, золотую заколку в галстуке, аккуратный пробор, оценил общий вид соседа и, наверное, пришел к выводу, что к нему подсел если и не богатей, то вполне состоятельный человек. Да и манера поведения, осанка, чуть ироничный голос, открытый прямой взгляд доказывали это. С таким человеком надо вести себя пристойно.

– Зинштейн. Сергей Михайлович. Сценарист, режиссер, пиротехник… правда, безработный с сегодняшнего дня.

– Не сошлись во взглядах с коллегами по поводу съемок? – насмешливо осведомился Щепкин. Перехватил недовольный взгляд Зинштейна и улыбнулся. – Простите. Был свидетелем эффектного трюка на улице днем. Как понимаю – ваших рук творение?

Зинштейн вдруг распрямился, весело взглянул на Щепкина.

– Признаю, слега перебрал с пиротехникой. Статист, дурак, бросил два заряда, а не один. Вот и жахнуло.

– Жахнуло знатно. В соседних домах как бы стекла не повылетали. Народ и так сейчас встревожен вестями с фронта, а тут вы еще со своими съемками. Но вынужден признать, вышло недурно. Весьма.

Зинштейн шутливо поклонился, развел руками.

– Сергей Михайлович, может, коньячку за знакомство? Исключительно полезно для внутреннего сугрева после обеда и душевного равновесия. А?

Уволенный пиросценарист остро посмотрел на Щепкина, развел руками:

– Извиняюсь, пока на мели. Причину сами видели и слышали.

– Так я угощаю. В чем проблема?

Половой примчался на зов капитана, выслушал, бормотнул «сей момент» и действительно вернулся через пару минут, неся поднос с двумя рюмками. Живо прибрал пустую посуду, поклонился и пропал.

Выпили, отсалютовав друг другу на европейский манер, без всегдашнего русского чоканья.

– А что же теперь, Сергей Михайлович? Смените команду?

– Простите? – не понял Зинштейн.

– Спортивный термин. Перейдете к другому режиссеру. В Питере сейчас хватает маститых…

Зинштейн брезгливо поморщился.

– Увольте. Опять бегать на поводу у новой знаменитости? Снимать типажные картины о неразделенной любви и пылкой страсти? Помогать ставить безвкусицы в стиле дешевых американских боевичков? Впрочем… – Зинштейн посмотрел на пустой стол. – Голодный желудок чужд излишней щепетильности. Может, и пойду.

– А если попробовать собственные силы? Вы же об этом мечтаете?!

Зинштейн покачал головой:

– Мечтаю!.. Какое пошлое слово. Мещанская сказка для бедных волей, для моральных импотентов. Я творю шедевры и создаю легенду! Пусть в мыслях, пусть вчерне, но творю! Зная, что однажды смогу это воплотить в жизни! Я отвергаю спорные условности старого искусства и иду вперед, к новым реалиям.

– Да, эти реалии я сегодня видел, – прервал заумную тираду собеседника Щепкин. – До сих пор в ушах звон. Впрочем, вы правы, не стоит ограничивать себя нынешним днем. Хотя само искусство синематографа весьма молодо.

– Тот, кто не стремится вперед, рискуя и экспериментируя, неизменно откатывается назад, – враз поскучнел Зинштейн. – День простоя приносит годы разочарований. Нельзя вечно мыслить одними и теми же категориями. Однако сейчас на пути моих… замыслов стоит одно небольшое, но значительно препятствие. Именуется оно просто – наличность. Капитал! Без которого все замыслы и планы просто тлен.

Похоже, этот спич Зинштейн готовил к какому-то разговору, может, даже с незабвенным Львом Яновичем, изгнавшим его днем с площадки. Однако на Щепкина особого впечатления спич не произвел. Но дал ответ на интересующий вопрос.

– В таком случае я попробую протянуть вам руку помощи. Если так можно высказаться. А?

Зинштейн вышел из образа обличителя и правдоборца, вопросительно посмотрел на капитана и вполне нормальным голосом спросил:

– Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Щепкин подозвал полового и велел повторить заказ.

– За воплощение замыслов! – пояснил он Зинштейну. – И за сотворение шедевра.

Вторая рюмка явно пробила каркас скепсиса у Зинштейна, и на собеседника он уже смотрел вполне благожелательно.