Шрифт:
Но зажигалки? Налет и зажигалки! Двести пятьдесят немецких бомбардировщиков! Разве они сбрасывали на Москву только зажигалки? А если и бомбы? Ведь я слышал грохот взрывов. Мне казалось, что это грохот наших зениток, а что, если…
В обеденный перерыв, вместо того чтобы направиться в столовку, я побежал в конторку начальника цеха:
— Можно позвонить?
— Ее нет, — сказали мне, когда я попросил позвать к телефону Наташу.
В двенадцать часов, по окончании смены, я забежал домой, переоделся и помчался на Пятницкую.
Мне повезло. Дверь открыла Наташина мать, которая, к счастью, оказалась дома.
— А Наташа на работе, — сообщила она спокойно.
— Но я звонил… И мне сказали…
— Значит, уехала куда. Говорила, в райком ей сегодня нужно…
Ксения Павловна, как мне казалось, подозрительно относилась ко мне. И вот сейчас…
— А вообще-то скажу тебе… — Она посмотрела на меня внимательно, словно примеривая, как со мной лучше говорить. — Скажу тебе, молодой человек, что зря ты голову ей морочишь. Не маленькая она, хоть и стеснительная… Ежели сказать тебе не может… А есть у нее. Не один человек есть, кто бы в мужья годился… Так что уж лучше…
На этом день не кончился. Вечером мы были все в сборе, когда мать сообщила новость:
— Все равно придется тебе бросать работу.
— Как — бросать? Почему?
— Мы через два дня уезжаем в эвакуацию. Мой наркомат эвакуируется в Куйбышев, папин — в Горький… Так что поедем… Выбирай! Но я думаю, что тебе лучше со мной…
Не хватало еще этого!
— Я никуда не поеду! И с работы не уйду.
— Как это — не уйдешь? — возмутилась мать.
— Нужно будет, уйдешь, — добавил отец, но тут же сказал: — Насчет меня, Лена, ты зря. Зачем его обманывать! Я же говорил тебе… Он может остаться со мной…
— Один?
— Я не уйду с работы! Не могу и не хочу! — сказал я еще более упрямо. — В конце концов, мне пятнадцать лет, и я…
Я пообещал Николаю Степановичу продать книги. Весь вечер мы рылись в его библиотеке, отбирая то, с чем не очень жалко расставаться и за что должны дать больше денег.
Отобрали много, целый мешок. Эсхил, Сумароков, Гомер, Бальмонт, Сафо, Тредиаковский, Лафарг, Апулей, Тагор, Саша Черный, Дидро, Гумилев…
В Москве было худо с едой, на рынках цены росли с каждым часом. Продуктов, получаемых по карточкам, не хватало. А на рынке было все — и за деньги, правда немалые, и в обмен на вещи, и в обмен на карточные талоны, в основном водочные, мыльные и хлебные.
— Вот продадим книги, устроим пир, — сказал мне Николай Степанович, ежась в своем пледе. — А сейчас я тебе прочту новое. Ладно?
Он достал из шкафа потрепанную тетрадку и начал читать:
И люблю и вам приятенПотому,Что пою на жизнескатеГимн всему:Ночи, звездам запрестольным,Тучам грозным, игровольным,Зовам дальнимВ свет и тьму.Где есть скалы, я — орленок,Где дупло — презлой спросонокЛеший, сыч иль дьяволенок… Все постичь!К бою клич!Уж вот забрало!В лет — крыло!Весло — в гром вала!За пером я — слова страж,За костром — огонь и блажь.Всяк, но ваш!Не тоской прогоркла старость,Вам исторгнет многочаростьЧистоту, восторг и ярость!У нас в квартире не топили. После первых морозов трубы лопнули. На улице было холодно. Середина октября, погода стоит мозглая.
После работы я взвалил на спину мешок с книгами и пошел в ближайший букинистический магазин на Кировской. Он был закрыт. И еще один, по соседству, закрыт, и еще, чуть дальше. Работали только булочные и продовольственные магазины. В них толпились очереди: выдавали муку — по пуду на карточку.
Это было полной неожиданностью. Люди, которые уже привыкли выкупать свой скудный хлебный паек на день вперед, вдруг получали сразу по пуду муки! Целое богатство!
Так казалось мне.
Но очереди, мимо которых я проходил, стояли хмурые и взбудораженные.
— Значит, плохо дело, раз муку раздают.
— Вчера на Таганке двух мародеров расстреляли, прямо у магазина.
— Немец-то, говорят, Москву в кольцо берет.
— Будь она неладна, эта мука! Уж лучше голодать, чем немца пустить!
— А на заставах-то, на заставах что делается! Прямо с грузовиков стаскивают тех, кто в драп пустился со своими фикусами да шифоньерами! Детей, стариков не вывезли, а они — фикусы!
Слухи ползли один хуже другого, и я повернул со своим мешком в сторону дома.