Они замолчали. В комнате какая-то гнетущая тишина, хоть на стене и гремит маршами радиотарелка. Не зная, куда девать себя, я почему-то достал портфель и стал бессмысленно перебирать тетрадки и учебники.

— Лучше подумать о нем, — наконец сказала мать, кивнув в мою сторону. — Что теперь делать с ним? Ведь все же — лето.

— Надо подумать, — согласился отец.

— Папа! Я думаю, что мне лучше всего устроиться на работу, — вдруг сказал я.

Отец посмотрел на меня, кажется, с любопытством.

— Что ж ты молчишь? — спросил он мать. — Он пойдет работать, а учиться за него пойду я. Поскольку в армию меня не берут. Вот какая штука!

— Я говорю серьезно, — подтвердил я. — Зачем ты шутишь?

— Я? Шучу? — возразил отец. — А впрочем, возможно, ты прав, — добавил он уже совершенно иным тоном.

— Не пори ерунду! — прикрикнула мать. — Тошно слушать! До сентября и война закончится. Что ж ты думаешь, она все лето будет продолжаться?

Я ничего не думал. Мысль о работе пришла мне только что, и я обрадовался ей.

Работать! Я пойду работать. Обязательно. И ничего другого! Да, именно сейчас мне надо идти работать. Самое подходящее время! Куда угодно и кем угодно, но работать.

Тогда мне не будет стыдно перед ней — перед Наташей. Ведь она работает. После гибели отца она закончила курсы машинисток и сейчас служит в Наркомате речного флота. А что я? Так и останусь школьником? Чтобы всю жизнь выглядеть перед ней мальчишкой?

Весь следующий день я шатался по Москве. Просто так. Шел по улицам, где мы ходили прежде с Наташей, читал плакаты и объявления на заборах и у ворот каких-то заводиков и мастерских.

Возле военкоматов толпились люди — призывники, провожающие и просто прохожие. И празднично гремела музыка в репродукторах, и было жарко, и светило солнце. Но праздника не было.

Плакаты и объявления извещали о разном. Извещали о мобилизации, призывали совершить путешествие по каналу Москва — Волга или отдать все силы на разгром врага. Рядом со свежими лозунгами висели знакомые мне, но такие устаревшие сейчас объявления о школах танцев. Довоенное и новое, военное, перемешалось.

Требовались рабочие «Дальстрою». Это заманчиво, но далеко. Уезжать на край света, когда идет война? Нет! Требовались ученики поваров, официантов и разнорабочие тресту столовых. Требовались упаковщики в галантерейную артель и слесари первого — третьего разрядов на завод пишущих машин. Требовались электромонтеры на МОГЭС и сторожа на мебельную фабрику. Требовались…

Кем же я могу быть? У меня были мечты. Не те, о которых я говорил когда-то с Наташей, а другие — о том, чем я буду заниматься, когда вырасту. Но это были мечты о том, что должно быть не скоро. Когда я вырасту. Когда окончу школу, в которой мне еще трубить и трубить. Когда закончу институт. И, уж конечно, в этих мечтах не было сегодняшнего — войны.

А сейчас, читая объявления, я видел себя и слесарем, и токарем, и электромонтером, и шофером…

А может, лучше махнуть на большой завод? На военный! Уж если работать, так делать что-то настоящее: танки или самолеты, пушки или винтовки…

На Пятницкой я втиснулся в трамвай и вскоре оказался у автозавода.

— Работать? — спросили меня в отделе кадров. — Пожалуйста, в ремесленное. Здесь рядом, за уголком. Ремесленное номер один, молодой человек.

Идти в ремесленное, чтобы учиться два года. Дудки! И разве я смогу признаться Наташе, что учусь в ремесленном!

Я уже возвращался домой с мыслью объехать завтра другие заводы, как вспомнил: «А ведь рядом с нами типография. В Потаповском. А что, если сходить спросить?..»

— Ну и молодчина, — сказал отец, когда я вернулся домой. — А кончится все быстро, пойдешь учиться. Ничего страшного. В конце концов, я гимназию нормально тоже не кончал.

— Кем ты будешь? — переспросила мать. — Катошником? А что это?

Я объяснил.

— И неужели уже завтра?

— Нет, послезавтра. К шести утра выходить.

— Рано очень. Как же ты будешь вставать?

— Ничего. Не волнуйся!

Я подошел к матери и неловко чмокнул ее в щеку.

— А меня? — спросил отец.

— И тебя. — Я поцеловал отца.

Мои родители!

Знал ли я вас прежде? Наверно, знал. Или просто привык к вам? Привык к тому, что вы есть, как есть наш дом, наша квартира, наша комната. Было бы странно, если бы не было их, и так же странно было бы не видеть вас, хотя ваши слова порой не нравились мне. Вы одергивали меня, поучали, советовали, а кому это нравится?

Но оказывается, я просто дурак. Я ничего не понимал. И раньше не понимал, и совсем недавно — позавчера, вчера. Я сердился на вас, занятых работой, сердился, что у вас не остается времени на меня. Я ходил в школу и куда охотнее в Дом пионеров, я писал стихи и дружил с Николаем Степановичем, я, наконец, любил, а вы толком не спрашивали меня ни о чем. Спрашивали о школе и об отметках и то не всегда.