Шрифт:
Сергей Иванович решил не обращать внимания на странного юнца, сел у печки, расстегнул шинель, сбросил перчатки, протянул к теплу онемевшие пальцы.
— Скажите, — наконец осмелился подать голос мальчишка, протягивая кружку с кипятком, — а чтобы «Георгия» получить, какой подвиг надо совершить?
«Вот он чего, — Морозов непроизвольно бросил взгляд на Георгиевский крест на своей груди, — в героя поиграть захотелось».
— Кому как, — сказал Сергей Иванович, — я просто паровоз чисто надраил перед приездом Его Величества.
«…а вместо Его Величества, — прибавил он мысленно, — прилетел германский аэроплан и сбросил пару бомб. Так что пришлось из соседнего санитарного раненых в парадной шинели таскать».
Мальчик посмотрел разочарованно, но зато хоть разговорился. Выяснилось, что он выпускник реального училища, на фронт пошел добровольцем.
— Я год в метрике исправил, чтобы взяли! — сказал мальчишка и задрал нос.
— Ты, никак, гордишься этим? — усмехнулся Морозов. — И дурак. Глупостью гордятся только дураки.
— Ничего не дурак, — надулся мальчик, — на войне — настоящая жизнь!
— На войне — настоящая смерть. А жизнь… она там, в городах. Сегодня праздник, помнишь хоть?
Вконец обидевшийся мальчишка только плечом пожал. А Морозов улыбнулся и начал рассказывать:
— Не так давно я на Рождество был у приятеля. У него шары на елке были — как хрусталь! Тонкие. Переливчатые. Легкие. У нас таких делать не умеют…
И Сергей Иванович вдруг принялся рассказывать бывшему реалисту о елках, о подарках, даже о Деде Морозе упомянул — только не признался, кто был этим Дедом.
— …а потом дети весь год елку ждали. А ты говоришь… — Морозов повернулся к мальчику и замолчал.
Его слушатель не только ничего не говорил, но даже уже и не слушал — спал, свернувшись в клубок, и улыбался такой хорошей улыбкой, какой совсем не место на войне. Вернее, войне нечего делать там, где есть такая улыбка.
— Хорошо рассказываешь, — раздался голос Главного Птёрка из кармана шинели, — даже я заслушался.
Поручик строго смотрел, как птёрк выбирается наружу, но отвечать не спешил.
— Только одно перепутал, — продолжил птёрк, — наши уже тоже такие тонкие шары научились дуть. Пленные немцы научили.
Сергей Иванович молчал.
— А ты когда за дело возьмешься? — перешел в атаку Главный Птёрк.
— Мое дело, — сухо ответил Морозов, — поддерживать бронепоезд в боевом состоянии.
— Сам говорил, а сам не помнишь, — птёрк покачал головой. — Тут не жизнь, тут война. Значит, и дела тут быть не может…
Сергей Иванович отвернулся и уставился на пышущую жаром топку.
Птёрк потоптался еще немного, ничего не сказал и ушел.
Поручик Морозов даже не стал смотреть куда.
Тяжелый 1920 год
Из истории
Мы специально не рассказываем, что творилось между 1916 и 1919 годами. Слишком это тяжелое было время. Такое тяжелое, что временами даже хуже войны.
Поэтому просто напомним некоторые факты.
В 1917 году сначала свергли царя, а потом власть перешла к большевикам. Большевики сначала вроде бы были ничего: остановили войну, которая всем надоела, дали крестьянам землю, объявили, что теперь все люди равны и свободны.
Но потом большевики принялись отчаянно бороться со всеми своими врагами, а заодно и друг с другом.
Началась Гражданская война, то есть война не с внешними врагами, а внутри страны. Петроград жил тогда тяжело, не хватало еды, одежды, дров. Хуже того — люди не понимали, что происходит.
Жили себе спокойно, слушали царя, ходили в церковь — и вдруг все кувырком! Царь, оказывается, плохой, в Бога верить плохо, зато свобода. А что за свобода, когда на улицах по ночам стреляют и могут запросто убить?
В общем, все было сложно и непонятно.
Сергей Иванович слово, которое дал жене, сдержал. Наверное, не таким уж плохим Дедом Морозом он оказался. Вернулся, правда, нескоро, шесть лет спустя, зато живой и здоровый, только похудел очень.
Когда Морозов появился — аккурат накануне Сочельника — Маша снова плакала. Но теперь уже от радости. Она даже слез не вытирала: накрывала на стол, грела худой морковный чай, бегала к соседке за сахарином в долг — и все плакала. Успокоилась только, когда уселась рядом с любимым мужем и обхватила его обеими руками.
— Никуда больше не пущу, — сказала она, — будешь дома сидеть!
Сергей Иванович улыбнулся, потерся небритой щекой, но продолжил жевать. Видно, очень оголодал.
— Какое сидеть?! — вдруг раздался сердитый голос. — А Рождество? А дети?
Главный Птёрк и маленькая охля стояли на столе между стаканов, грозно уперев лапки в бока.
— Придумал тоже! — согласилась с другом охля. — Доедай — и за работу.
Они еще много собирались сказать Морозову, но тот коротко посмотрел на малышей, и они испуганно замолчали.