Дерьмо.

— О Боже, прости, — сказала Робин, изображая рассеянность, хотя у нее предательски перехватило горло, когда она говорила, а глаза защипало, — я просто хотела узнать, не найдется ли у тебя свободного времени, чтобы выпить как-нибудь на этой неделе.

— Не на этой неделе, — ответила Илса. — У меня суд, дел по горло.

Давай, я напишу тебе, где-то на следующей неделе?

— Отлично, — произнесла каким-то писклявым голосом Робин.

— Робин? — спросила Илса.

Она не сразу смогла ответить.

— Робин? — снова позвала Илса, теперь уже с беспокойством в голосе. — Ты ведь знала все, что я тебе только что рассказала, правда?

— Да, конечно, — заставила себя ответить Робин, но она не скрывала, что плачет. — Я просто... просто все так запуталось, как ты и говоришь. Пожалуйста, не говори Страйку, что я звонила тебе, чтобы поговорить об этом, он будет раздражен… особенно если он узнает, что я расстроилась.

— Нет, конечно, я ему не скажу, — сочувственно сказала Илса. — Мне правда жаль, Робин, я понимаю, что это кошмар для агентства, особенно после тех историй в прессе.

— Да, — сказала Робин, — в этом-то и проблема... Но будем надеяться... что ж, подождем и посмотрим, что покажет анализ ДНК.

— Созвонимся на следующей неделе, сходим куда-нибудь, — пообещала Илса.

— Отлично, — ответила Робин. — Тогда пока.

Она завершила разговор, затем уронила голову на стол, закрыв лицо руками, и внутри нее прорвалась плотина, и наконец-то хлынули не проливавшиеся месяцами слезы. Запутанный клубок чувств внутри нее, часть которых она осознавала, но большинство долгое время подавлялись, вырвался на свободу.

Итак, Страйк, возможно, только что стал отцом, вместе с Мэтью, Стивеном, Мартином, Шахом и Барклаем, в то время как она... она старалась не думать о своем ребенке, потому что это был всего лишь набор клеток, так, что ли? Это еще не совсем человек, рожденный ею, но, тем не менее, у нее отняли то, что другие женщины делают сознательно и с легкостью, даже если это означает грязное свидание с кусочком скользкой резинки в мусорном ведре. Нет, ее ребенок был зачат по неосторожности и невежеству, затем были мучения для нее самой и смерть для крошечного человечка, который поселился в ее фаллопиевой трубе, навсегда лишенный возможности встретиться со своей матерью. Робин не хотела этого ребенка, но теперь она оплакивала его, испытывая стыд за его жизнь, и за смерть…

У нее были чувства к Страйку, которых она не должна была испытывать, чувства, которые она пыталась подавить, но которые в последнее время снова набирали силу: он подарил ей тот браслет, твердил о предсмертной записке Шарлотты и предложил ей одолжить денег на «лендровер», просто чтобы она и дальше была привязана к нему и агентству. Эти его поступки были циничны, он не был честен с ней, не предупредил ее, что новые скандалы могут взорваться у нее под ногами, как мины. Он не хотел того, что предлагал ей Мёрфи; нет, все, чего он хотел, — это продолжать и дальше скрывать свои шуры-муры с другими женщинами, и, возможно, через год она узнает, что он спал с Ким Кокран, и это приведет к еще более неприятным последствиям и еще одному потрясающему открытию для Робин. Ей нужно перестать испытывать к нему что-то, кроме дружеских чувств, прямо сейчас и навсегда. Хотя прямо сейчас она вряд ли испытывала к нему даже дружеские чувства…

И она расплакалась от чувства вины, потому что скрывала от Мёрфи так много всего и особенно свой главный секрет: она чувствовала к своему напарнику-детективу то, чего не должна была чувствовать, теперь это было невозможно отрицать, но с этим должно быть покончено сегодня…

Сколько еще она будет мучить себя размышлениями о его истинных чувствах, в то время как он скрывает от нее большие тайны? Сколько времени она собиралась надеяться и ждать — а она поняла, что так и делала, — что Корморан Страйк станет искренним и прямолинейным и без обиняков скажет ей, чего он хочет и что чувствует? Так он уже показал ей, чего хотел, ему не нужно было этого говорить: вереница привлекательных женщин, от которых можно отказаться, когда это станет неудобно, и Робин, помогающая ему вести успешный бизнес, который теперь оказался под угрозой из-за его действий. Какой наивной дурочкой надо быть, чтобы ждать, что этот сорокадвухлетний мужчина превратится в человека, стремящегося к моногамии и размеренной семейной жизни?

Наконец, сделав глубокий вдох, Робин села, вытерла покрасневшие опухшие глаза рукавом пальто и пошла за рулоном туалетной бумаги в туалет на лестничной площадке, чтобы высморкаться и вытереть стол, который теперь был испачкан слезами и тушью. Затем она снова села, продолжая икать время от времени. Робин чувствовала нарастающую головную боль и понимала, что ей предстоит долгая поездка домой на метро.

Она не собиралась подставлять Илсу; они оба могут вести двойную игру, скрывая то, что им известно, но разговаривать со Страйком спокойно она не сможет, пока не возьмет себя в руки.

В офисе зазвонил телефон. Робин не хотела отвечать: она не хотела, чтобы Страйк знал, что она была здесь. Тем не менее, она автоматически переключила телефон на громкую связь, чтобы услышать сообщение, если его захотят оставить. Она услышала, как хриплый голос Пат сообщил звонившему, что это детективное агентство «Страйк и Эллакотт», часы приема с девяти до пяти и можно оставить сообщение. Раздался звуковой сигнал, а затем хриплый мужской голос произнес:

«Тебе было сказано оставить это. Оставь это, мать твою, или получишь по заслугам, гребаная сука!»