Они помолчали, штабс-капитан снова обратился к бумагам, лежащим перед ним на столе:

— Сначала несущественное. Во-первых, все дети, родившиеся на Острове за прошедшие полгода, ваши. Об этом… — штабс-капитан быстро пересчитал бумаги, — сорок четыре доноса. В сейф?

— Хорошо бы на помойку. Но что делать, кладите в сейф.

— Половые преступления — тридцать два. Доноса. В сейф?

— В сейф.

— По доносам вами украдено в части в общей сложности три миллиона четыреста тысяч рублей. Всего на эту тему пятьдесят два доноса. В сейф?

— В сейф.

— Истязания нижних чинов. Всего четырнадцать доносов. Убираем?

— Кладите в сейф. Вы же прекрасно знаете, что это чье-то воспаленное воображение.

— Вами соблазнены жены всех офицеров, кондукторов, сверхсрочно служащих полка. Восемьдесят четыре доноса.

— Туда же.

— Ну и в том же духе — малоинтересное и несерьезное — кражи, грабежи, изнасилования, два убийства. В сейф?

— В сейф.

— Ну, а сейчас вещи действительно серьезные, которые наверняка подшиты в охранном отделении. Вот теперь следите внимательно. Этих доносов по одному, по два, но именно они представляют главную опасность. Первое — подвергал сомнению способности господ офицеров. Было?

— Было, но вы же знаете, что я во многом прав.

— Знаю, но не подвергаю, ибо я мудр, как старый разношенный башмак. Второе — высказывал суждения. Отвечу за вас — было. Вы их высказываете постоянно, не слушая предостережений. По-моему, у вас просто плохой характер.

— Что еще?

— О, еще очень много. Просто перечислить для краткости?

— Давайте.

— Итак. Статью в «Военный вестник» писали?

— Да. Но ведь это не запрещено.

— Она противна доктринам высшего штаба, и это весьма прискорбно. Рассказики в корпусе писали?

— Было. Рассказики, как я теперь понимаю, не очень…

— В рассказах обнаружен призыв к революционным деяниям. Два доноса, кстати, очень хорошо аргументировано. Ну и дальше — высказывал суждения о лучшем государственном устройстве в других странах, парламенты там всякие, советы, комиссии…

— Простите, но я не говорил, где лучше, исходя из того, что думающий да поймет.

— Это уже ничего не меняет. Дальше — общение с нежелательными иностранцами. Муж вашей сестры француз?

— Да.

— Все ясно — шпионаж. Так, кстати, в доносе и записано — шпионаж. О военных на Острове говорили?

— Как будто вы никогда не говорили…

— Мне можно. Вот немного непонятно. Майор Смирнов подал официальный рапорт о том, что вы принуждали его молчать и склоняли к терроризму.

— Да я просто как-то сказал ему, чтобы он вместо пустой болтовни изучал, как следует, военное дело.

— A-а, ясно. Ну что же, Степанов, насколько я могу судить, вам может быть предъявлено обвинение в следующем: преступление против порядка подчиненности, измена Отечеству, шпионаж, антигосударственная деятельность и, возможно, терроризм. Степанов, это конец. Идемте ко мне, я отслужу по вам мессу.

Он рассовал бумаги по местам, закрыл сейф, закрыл кабинет. Степанов уже исчез.

Ночь была теплая. По части шарахались какие-то пьяные матросы, грубо нарушающие распорядок дня. Валид-Хан не стал никого останавливать, ловить и хватать, только бросил в какого-то неосторожно приблизившегося матроса увесистый камень. Судя по раздававшимся в темноте стонам и ругани, он попал в цель. Чтобы не получить ответный камень, штабс-капитан ускорил шаг и оказался у помещения дежурного офицера. Валид-Хан хотел поболтать с дежурным, но тот спал прямо за столом, положив голову на руки. Валид-Хан почитал немного по боевой трансляции Бодлера, прошел дальше и оказался у котельной.

— Досточтимый коллега, — услышал он, — не возьмете ли вы на себя труд подбросить угля в мою топку, ибо моя лопата слегка повреждена?

— Извольте, — последовал ответ.

Это стояли кочегарскую вахту два профессора, подрабатывающие себе этим на жизнь, потому что российское жалованье профессора слишком мало. Один был профессор философии и преподавал в Восточном институте, другой же, Никанор Иванович, был профессором музыки и не преподавал нигде. Эти два благообразных старичка, перепачканные угольной пылью, но даже в робе не утратившие некоего интеллигентского лоска, немного рассеяли одиночество Валид-Хана. Он посидел на куче угля, покурил, а потом подошел к музыканту.

— Старик, — сказал ему штабс-капитан, — бросай это дело, пойдем отыграем по умирающему.

Степанов уже был в доме Валид-Хана. Он привел с собой Мишу Володина.

— Нужен же хоть один зритель, — пояснил он.

Подняли Сеньку, появились стаканчики, коньячок, огурчики. Уже Никанор Иванович покашливает в кулачок и пощипывает струны скрипки, уже штабс-капитан пропустил для настроения граммов пятьдесят и зажал виолончель между голенищами измазанных глиной сапог, уже Степанов извлекает из английского рожка непричесанные звуки. Сенька гулко откашливается и пробует голос. И вот стихают рожок и виолончель, заплакала скрипка, одинокая и печальная. Воркование виолончели пробилось сквозь пение скрипки, как жалоба покинутой голубки, плачущей под дождем, это Валид-Хан, закрыв глаза, повел смычком по струнам. Семен, наконец-то откашлявшись, начинает петь. У этого деревенского парня сочный бас и великолепный слух. Эх, везде живет человек, петь бы тебе, Сеня, в «Ла Скала», нет, поешь ты здесь на дикой окраине Империи в темном доме, эх, и поешь ты Семен: