Володин был тихий и незаметный офицер, хорошо делающий свою работу. Он почему-то абсолютно пренебрегал основным постулатом военной службы «Вспотел — покажись начальству», поэтому, по всей видимости, карьера и благосклонность командования ему не грозили. В то время, когда все шарахались от Степанова как от чумы, Володин, напротив, искал общества прапорщика. Они очень мило беседовали о вещах важных и не очень важных. Володин стал даже иногда бывать у Валид-Хана во время его общения со Степановым, но больше молчал, глядя на прапорщика и штабс-капитана добрыми близорукими глазами.

«Ох, — думал Валид-Хан в эти минуты, — навязались Пети Ростовы на мою голову…»

Володин последние дни как-то просветлел, как-то стал спокойнее и сильнее. Естественно, это не могло не вызвать у окружающих нехорошей зависти. Последовал целый шквал догадок, сплетен, намеков и даже оскорбительных вопросов. Не обладая циничным спокойствием Валид-Хана или отточенной словесной техникой Степанова, Миша Володин во всем сознался. Оказалось, что в Одессе на улице Тихой живет чудесная девушка, которая вот уже несколько месяцев ждет появления Миши. Самое удивительное в этой истории состояло в том, что Володин никогда не бывал в Одессе, а девушка с точным адресом и конкретным именем и фамилией, идеально соответствующая мечтаниям Миши, явилась ему во сне. Это, да еще наметившаяся лысинка и близорукий взгляд Миши вызвали у господ офицеров истерический хохот и град насмешек, который стих после того, как Валид-Хан весьма чувствительно похлопал капитана Кривенко кулаком по спине, спросив при этом: «Почему нет?», и прекратился совсем после того, как Степанов задумчиво сказал, что когда-нибудь Миша просто улетит на крыльях любви из этой юдоли слез.

Насмешки прекратились, но Володин стал в общественном мнении пособником Степанову, что было весьма опасно. Это понимал Валид-Хан, и абсолютно не желал понимать Володин.

Валид-Хан очень скоро стал предостерегать Степанова о том, что тому грозят очень сильные неприятности.

Авторитет штабс-капитана в полку был все еще чрезвычайно велик. Вестовые в кают-компании тащили ему кусок послаще и пожирнее, офицеры частенько предлагали роль третейского судьи, частенько рассказывали ему что-то, надеясь именно на его похвалу. Даже продавщица из бакалейной лавки полка, которую Валид-Хан звал «наша маркитантка», в дни, когда в городе совершенно не было табаку, продала ему пачку папирос. Правда, Степанов не одобрял подобной популярности.

— Ваш авторитет основан на чистом конформизме, — говорил прапорщик. — Вы очень тонко на подсознательном уровне чувствуете, что хочет от вас слышать тот или иной человек, и именно это и говорите, даже если и делаете это очень в грубой форме с матом и сальностями. Вы не зовете людей к чистому и возвышенному, это дорога в никуда.

— Да мне никуда и не надо, — отвечал на это Валид-Хан. — Приехали. Куда уж дальше. Но вы, Степанов, должны знать, что сила личности заключается в гармоничном сочетании женской гибкости и мужской твердости при осознанном восприятии окружающей действительности. Именно вы не слишком осознанно действительность воспринимаете.

Как бы то ни было, авторитет штабс-капитана был высок и среди писарей, и Валид-Хан имел возможность по ночам забираться в сейф командира полка, используя ключи, изготовленные им самим по тайно сделанным слепкам, и исследовать хранящиеся там документы. Уже через неделю службы Степанова в полку Валид-Хан сообщил Степанову, что на него поступил первый донос. Затем последовали доносы, доклады, рапорты, подписанные и неподписанные, официальные и неофициальные, они весьма основательно заполнили верхнюю полку командирского сейфа.

Штабс-капитан постоянно сообщал Степанову об этом, просил перемениться, просил быть ближе к народу. Степанов быть как все не желал, по-прежнему публично задавал вопросы командиру полка о том, как будет действовать полк в боевой обстановке, например, при налете вражеской авиации или при артиллерийском обстреле, и пожимал плечами, когда полковой начальник не знал, что на это отвечать. Степанов по-прежнему изводил полкового капеллана вопросами об основных постулатах христианской веры, хотя давно понял, что отец Федор их не знает.

Словом, число доносов росло, а полковая верхушка со Степановым вела себя злобно и грубо.

Терпение командира иссякло, когда команды матросов, отправляемые им для работ на заводчиков, сзади возвращаться ни с чем. Команды никак не могли дойти до мест работ: они то приходили не туда, куда нужно, то блуждали по лесу и возвращались, то у всех матросов одновременно сводило животы, и работать они не могли. До появления Степанова Романовский получал от этих операций очень приличный дополнительный доход. Отказываться от денег он не желал. Романовский подготовил и направил в штаб флота документы на увольнение Степанова в отставку. Документы вернулись с резолюцией, что молодых офицеров надо воспитывать, а не бросаться ими, как пивными кружками.

Романовский собирался вместе со своими друзьями-заводчиками поучаствовать в дележе денег, выделенных на строительство крепостных сооружений. Он знал, что руководить строительством будет военный инженер Алексей Петрович Шошин, и уже нашел к тому подход. Это уже были очень большие деньги. Это было имение в рязанской губернии после выхода в отставку, дом в Петербурге, поездки в Крым и за границу. Это были власть, любовь и уважение.

Степанов мог, по мнению командира экипажа, помешать ему. Вопрос приобретал политический характер. Никто не ощущал с такой ясностью и яростью, как он, что еще немного промедления — и все взлетит к чертовой матери. Никто не понимает этого — ни командующий, ни его помощники.