— Как ты думаешь, Юра, Владимир Зенонович хороший человек?

— Да! Очень! — горячо отвечал тот.

Полковник Булкин, которого я хорошо знал еще по Новочеркасску, учтиво поздоровался со мной, угостил сигарой и попросил немного обождать, пока он не разделается с текущими делами. Перед ним сидела бабушка и просила прислать наряд контрразведчиков, чтобы переловить и перевешать клопов в ее квартире. Просьбу она обосновывала тем, что ее клопы — сущие коммунисты, и по ночам устраивают настоящие демонстрации, особенно на 1 Мая и 7 Ноября. Потом прибежал радостный офицерик и доложил, что его агентура нашла Ленина, которого прятали в подполье местные большевики. А чтобы его никто не узнал, на памятник напялили рыжий парик и перевязали щеку.

— Что с ним делать будем?

— Погрузите в запломбированный вагон и отправьте в Германию.

— То есть, как всегда? — хмыкнул офицерик. — Мы ж так всю Германию Лениными завалим.

— Вот и хорошо, — кивнул полковник. — В другой раз будут знать, как слать нам всякую дрянь. Будь моя воля, я б им этих Лениных с аэропланов сбрасывал. Вместе с запломбированными вагонами…

Наконец-то освободившись, полковник обратился ко мне:

— Вот что, поручик, возьмите-ка сотню казаков, да прочешете как следует Центральный парк культуры и отдыха. Не исключено, что там укрылись банды красных или зеленых.

Задание было нетрудным, и я быстро организовал карательную экспедицию. Ни красных, ни зеленых мы в парке не обнаружили. Только голубых. Сдали их дежурному — это уж не наше дело разбираться, кто там у них активисты. Полковник был занят. Он изучал жалобу Павлика Морозова, который уже успел накапать на всю свою родню. Тепло распрощавшись с контрразведчиками, мы вышли на улицу. Нестерпимо пахло увядающими розами. Н я понял, что Митька, сукин сын, добрался до моего трофейного дезодоранта.

4

Под вечер я решил проверить позиции своей роты. Там все было в порядке Набережную перерыли окопами полного профиля, стволы “максимов” держали под контролем пляж и Речной вокзал. Солдаты грелись у костров, прожаривали над огнем рубахи, выискивали и давили на ногте вирусы СПИДа, подхваченные на дорогах войны. Со спокойным сердцем можно было возвращаться в гостиницу “Москва”, где расквартировали офицеров. Возле поста ГАИ стоял капитан Белкин, которого я хорошо знал еще по Волочаевке, и жаловался, что у него угнали броневик. Милицейский сержант сочувственно разводил руками:

— Да разве ж теперь найдешь? Небось, уже на запчасти разобрали.

По дороге я хотел заглянуть в парикмахерскую, сделать пробор. Но там была очередь, человек десять стриглось в монахи. Минуту я поколебался, разглядывая рекламу: “Видал? Сосун!!!”, и решил прийти в другой раз.

В нумерах было душно. Воды в кране не было — видимо, ее кто-то выпил. Со скуки включил ящик. По местной программе шла нудная дискуссия между нашим начальником контрразведки и каким-то лидером здешних красных о путях развития областной экономики.

Полковник Булкин глубокомысленно соглашался, что советская власть способствовала существенному прогрессу в народном хозяйстве, так как благодаря мудрому ленинскому плану ГОЭЛРО фонарей теперь хватит на всех коммунистов. Его оппонент бездоказательно возражал:

— Всех не перевешаешь! — и пытался спеть «Орленок, орленок, взлети выше солнца»…

Я переключил на московскую программу. Там пели и дергались две девицы, обритые наголо. Наверное, после тифа. Судя по кожаным одеяниям, комиссарши… Я зевнул и выключил ящик. Пошел к соседям, но они тоже скучали. Валялись на кроватях и травили анекдоты. Куча потравленных анекдотов уже валялась на полу кверху лапками. А на лестнице корнет Гулькин, которого я хорошо знал еще по Ростову, занимался оральным сексом — целовал даме ручку. Спать было еще рано и не с кем, поэтому я решил прогуляться по городу. В пункте обмена валюты разменял свои керенки и николаевские на местные “штуки” и вышел на улицу. В воздухе не пахло ничем. Потому что дурак Митька вылакал мой трофейный шампунь и теперь остался сидеть в гостиничной уборной, распространяя вкусный запах абрикосов.

На одном из зданий деловитые хмыри привычно меняли вывеску. Вместо “Городской комитет Российской Коммунистической Партии” — “Городской комитет Белогвардейской Коммунистической Партии”. В синематографе “Молодежный” шла старая комедия “Вождь краснопузых”. Но идти в темноту зала не хотелось — уж больно хорошим выдался вечер. В городском саду полковой оркестр играл вальс “Амурские волны”, и по бульварам прогуливались белые офицеры с рязанскими барышнями под ручку. На лавочке поручик Тюлькин, которого я хорошо знал еще по Гатчине, объяснялся в любви:

— Я прошу вашей руки…

— Руки? — удивленно морщилась барышня. — Ты что, извращенец, что ли?

Поручик пытался обосновать свои претензии:

— Я готов любить вас всю жизнь!

— Не вынимая? — недоверчиво уточняла девица.

Мальчишки-газетчики бойко торговали “Вечерней Рязанью”. Из любопытства я купил газету, сел на свободную скамейку и открыл номер, еще пахнущий типографской краской, беломорными бычками в томатном соусе и перегаром родных пепелищ. Титул газеты украшал орден Трудового Бело-сине-красного Знамени и орден Дензнак Почета, грудь редактора украшала медаль “Мать — твою — Героиня” и обильная шевелюра, а грудь редакторской секретарши не нуждалась ни в каких украшениях. Но, чу! — легки на помине. В плавную мелодию вальса “Амурские волны” органично вплелась песня “Любо, братцы, любо”, и по улице пронеслась тачанка, набитая месивом смурных мужиков и зеленых чертей. Лошади закусывали удилами. Они были серые, в яблоках и плавленых сырках. “Журналисты здешние, — автоматически подумал я. — Который день гуляют”. А опытные рязанские барышни хором втянули носиками вечерний воздух, полезли в сумочки и аппетитно захрустели огурцами.