Шрифт:
— Бэзил, — спросил Дориан, глядя художнику прямо в глаза. — А почему, скажите, вы прежде отказывались его выставить?
Бэзил невольно вздрогнул.
— Дориан, если я скажу, ты будешь надо мною смеяться. Хорошо, если не хочешь, я никогда не стану смотреть на твой портрет. Наша дружба важней для меня всех на свете портретов.
— Нет, Бэзил, — настаивал Дориан, — вы должны мне ответить. Я имею право знать.
— Сядь, Дориан, — сказал художник в смущении, — и ответь мне на один-единственный вопрос. Ты ничего не заметил в этом портрете странного? Того, что сначала ты не заметил, но потом это открылось тебе?
«Сядь, Дориан».
— Бэзил! — крикнул Дориан, вцепившись в ручки кресла и глядя на друга безумными глазами.
— Вот то-то же. И не надо ничего говорить, — ответил Бэзил. — Твоя личность оказала на меня удивительное воздействие. И в один прекрасный день — роковой день, пожалуй, — я решил написать тебя таким, каков ты есть. Реализм ли то был, мое ли преклонение перед твоей красотой, но что-то произошло. Я работал не щадя сил и добился успеха. Но я слишком много самого себя вложил в эту работу. Слишком велика была моя хвала тебе. Вот я и решил никогда не выставлять твой портрет.
Бэзил помолчал.
— Поразительно, что и ты заметил эту странность в моей картине, Дориан, — продолжал он.
— Я увидел нечто, — медленно проговорил Дориан, — нечто любопытное.
— Ну вот, — с облегчением вздохнул художник. — А теперь ты спокойно разрешишь мне выставить твой портрет.
— Нет, ни за что, — прорычал Дориан.
«Бэзил!?»
Бэзил решил не спорить с другом и уступить его странной причуде.
— Это твое решение, Дориан, и я его уважаю. Ну, будь здоров. Ты был единственным человеком в моей жизни, который всерьез повлиял на мое искусство.
Он взял в руки плащ, шляпу и повернулся к другу:
— Но ты ведь еще будешь мне позировать? — улыбнулся он.
— Это невозможно! — сказал Дориан. — Я не могу вам этого объяснить, Бэзил, но никогда я больше вам не буду позировать! И не просите. У меня есть на это свои причины, которых я не могу вам объяснить. Что-то случилось с портретом. Он живет своей собственной жизнью.
Он попрощался с художником, закрыл за ним дверь. И вдруг весело усмехнулся. Ловко же ему удалось провести друга! Никогда Бэзил не узнает тайны страшного портрета. Но тотчас Дориана кольнуло беспокойство. Непременно надо подальше упрятать портрет. Нельзя снова подвергаться риску разоблачения!
«Он живет своей собственной жизнью!»
Глава 12. Ужасная книга меняет всё
Надо было понадежнее спрятать портрет.
И вот и суток не прошло после смерти Сибилы, а Дориан уже только и думал о том, как бы понадежнее упрятать роковой портрет. Вдруг его кто-то увидит? Что тогда подумают? И он приказал слуге отнести картину на третий этаж его городского дома и оставить там, в бывшей детской.
Верному слуге были даны строгие указания. Никто не должен входить в ту комнату. Только у Дориана был ключ от тяжелой дубовой двери. Здесь, думал он, его страшная тайна останется скрыта от света.
Заперев дверь, Дориан положил ключ в карман и огляделся. Глаза его упали на огромный пурпурный покров XVII века, который еще прадед его нашел когда-то в Италии, в одном монастыре. Да, вот подходящий покров для ужасной картины. Как часто он укрывал мертвых! Вот и теперь он укроет нечто, тронутое порчей. Хуже, чем порчей смерти, — искажаясь, это страшное порождение человеческих рук никогда не умрет!
Он вышел, запер за собою дверь и спустился в гостиную. Под руку ему попалась газета. Она пестрела сообщениями о смерти Сибиллы. К счастью, имя Дориана Грея не упоминалось ни разу. Вздохнув с облегчением, что избежал огласки, он снова решил не беспокоиться отныне ни о чем, кроме собственного счастья.
Было ровно пять часов, когда зазвонил дверной колокольчик. То был посыльный с пакетом от лорда Генри. Чтоб развеселить Дориана, лорд Генри ему посылал маленький желтый томик. В жизни Дориан не читал такой странной книги!
Он закрыл его старинным покровом.
Она содержала описание всех грехов мира. В романе не было никакого сюжета, и единственным действующим лицом был некий юный парижанин, всю свою жизнь посвятивший изучению страстей и преступлений всех прошедших веков. Эта книга была — само воплощенное зло.