Шрифт:
* * *
Мог бы быть я при теще, при тесте,Только их и в живых уже нет.А Париж? Что Париж! Он на месте.Он уже восхвалён и воспет.Он стоит как стоял, он и будет стоять,Если только опять не начнут шутковать,Ибо шутка в себе ох как много таит.А пока что Париж как стоял, так стоит.‹1980›* * *
Однако втягивать животПолезно, только больно.Ну! Вот и все! Вот так-то вот!И этого довольно.А ну! Сомкнуть ряды и рты!А ну, втяните животы!А у кого они пусты —Ремни к последней дырке!Ну как такое описатьИли еще отдать в печать?Но, даже если разорвать, —Осталось на копирке:‹Однако втягивать животПолезно, только больно.Ну! Вот и все! Вот так-то вот!И этого довольноВообще такие временаНе попадают в письмена,Но в этот век печать вольна —Льет воду из колодца.Товарищ мой (он чей-то зять)Такое б мог порассказатьДля дела… Жгут в печи печать,Но слово остается:‹Однако втягивать животПолезно, только больно.Ну! Вот и все! Вот так-то вот!И этого довольно‹1980› * * *
‹В стае диких гусей был «второй».Он всегда вырывался вперед,Гуси дико орали: «Стань в строй!»И опять продолжали полет.А однажды за Красной Горой,Где тепло и уютно от тел,[Понял] вдруг этот самый «второй»,Что вторым больше быть не хотел:Все равно – там и тутНепременно убьют,Потому что вторых узнают.А кругом гоготали: «Герой!Всех нас выстрелы ждут вдалеке.Да пойми ты, что каждый второйОбречен в косяке!»Бой в Крыму: все в дыму, взят и Крым.Дробь оставшихся не достает.Каждый первый над каждым вторымНепременные слезы прольет.Мечут дробью стволы, как икрой,Поубавилось сторожевых,Пал вожак, только каждый второйВ этом деле остался в живых.Это он, е-мое,Стал на место свое,Стал вперед, во главу, в острие.Если счетом считать – сто на сто! —И крои не крои – тот же крой:«Каждый первый» не скажет никто,Только – «каждый второй».›… Все мощнее машу: взмах – и крикНачался и застыл в кадыке!Там, внизу, всех нас – первых, вторых —Злые псы подбирали в реке.Может быть, оттого, пес побрал,Я нарочно дразнил остальных,Что во «первых» я с жизнью играл,И летать не хотел во «вторых»…Впрочем, я – о гусях:Гусь истек и иссяк —Тот, который сбивал весь косяк.И кого из себя ты не строй —На спасение шансы малы:Хоть он первый, хоть двадцать второй —Попадет под стволы.‹1980› * * *
Общаюсь с тишиной я,Боюсь глаза поднять,Про самое смешноеСтараюсь вспоминать.Врачи чуть-чуть поахали:«Как? Залпом? Восемьсот?…»От смеха ли, от страха ли —Всего меня трясет.Теперь я – капля в море,Я – кадр в немом кино.И двери на запоре —А все-таки смешно.Воспоминанья кружатсяКак комариный рой,А мне смешно до ужаса:Мой ужас – геморрой.Виденья всё теснее —Страшат величиной:То с нею я – то с нею, —Смешно, иначе – ной!Не сплю – здоровье бычее,Витаю там и тут,Смеюсь до неприличия,И жду – сейчас войдут…Халат закончил описьИ взвился – бел, крылат.«Да что же вы смеетесь?» —Спросил меня халат.Но ухмыляюсь грязно яИ – с маху на кровать.Природа смеха – разная, —Мою вам не понять.Жизнь – алфавит: я где-тоУже в «це-че-ше-ще», —Уйду я в это летоВ малиновом плаще.Но придержусь рукою яВ конце за букву «я» —‹Еще› побеспокою я! —Сжимаю руку я.Со мной смеются складкиВ малиновом плаще.С покойных взятки гладки, —Смеялся я – вообще.Смешно мне в голом виде литьНа голого ушат, —А если вы обиделись —То я не виноват.Палата – не помеха,Похмелье – ерунда, —И было мне до смеха —Везде, на всё, всегда!Часы тихонько тикали —Сюсюкали: сю-сю…Вы – втихаря хихикали,А я – давно вовсю!1980 * * *
Жан, Жак, Гийом, Густав —Нормальные французы, —Немного подлатавРасползшиеся узы,Бесцветные, как моль,Разинув рты без кляпа,Орут: «Виват, Жан-Поль,Наш драгоценный папа!»Настороже, как лось,Наш папа, уши – чутки.Откуда что взялось —Флажки, плакаты, дудки?Страшась гореть в аду,Поют на верхней ноте.«А ну-ка, ниспадуЯ к ним на вертолете!»«Есть риск! – предупредилПилот там, на экране, —Ведь шлепнулся одинНе вовремя в Иране».«Смелее! В облака,Брат мой, ведь я в сутане,А смерть – она покаЕще в Афганистане!» —И он разгладил шелкТам, где помялась лента,И вскоре снизошелДо нас, до президента.Есть папа, но былаКогда-то божья мама.Впервые веселаХимера Нотр-Дама.Людским химер не мерь —Висит язык, как жало.Внутри ж ее теперьЧего-то дребезжало.Ей был смешон и видТолпы – плащи да блузки…Ан, папа говоритПрекрасно по-французски.Поедет в Лувр, «Куполь»И, может быть, в Сорбонну,Ведь папа наш, Жан-Поль,Сегодня рад любому.Но начеку был завОтделом протокола:Химере не сказавНи слова никакого,Он вышел. Я не дамГроша теперь за папу.Химеры Нотр-Дам,Опять сосите лапу!‹1980› * * *
Неужто здесь сошелся клином свет,Верней, клинком ошибочных возмезди[й]…И было мне неполных двадцать лет,Когда меня зарезали в подъезде.Он скалился открыто – не хитро,Он делал вид, что не намерен драться,[И в‹д›руг] – ножом под нижнее реброИ вон – не вынув, чтоб не зама[ра]ться.Да будет выть-то! Ты не виновата —Обманут я улыбкой и добром.Метнулся в подворотню луч закатаИ спрятался за мусорным ведром…Еще спасибо, что стою не в луже,И лезвие продвинулось чуть глубже,И стукнула о кафель рукоять,Но падаю – уже не устоять.‹1980› ДВЕ ПРОСЬБЫ
М. Шемякину – другу и брату —
посвящен сей полуэкспромт
Мне снятся крысы, хоботы и черти. ЯГоню их прочь, стеная и браня.Но вместо них я вижу виночерпия —Он шепчет: «Выход есть. К исходу дня —Вина! И прекратится толкотня,Виденья схлынут, сердце и предсердиеОтпустит, и расплавится броня!»Я – снова я, и вы теперь мне верьте, – яНемногого прошу взамен бессмертия —Широкий тракт, холст, друга да коня;Прошу покорно, голову склоня,Побойтесь Бога, если не меня, —Не плачьте вслед, во имя Милосердия!Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,Но чтобы душу дьяволу – ни-ни!Зачем цыганки мне гадать затеяли?День смерти уточнили мне они…Ты эту дату, Боже, сохрани, —Не отмечай в своем календаре, илиВ последний миг возьми и измени,Чтоб я не ждал, чтоб вороны не реялиИ чтобы агнцы жалобно не блеяли,Чтоб люди не хихикали в тени, —От них от всех, о Боже, охрани —Скорее, ибо душу мне ониСомненьями и страхами засеяли!Париж, 1 июня 1980 г.* * *
Михаилу Шемякину —
чьим другом посчастливилось быть мне
Как зайдешь в бистро-столовку,По пивку ударишь —Вспоминай всегда про Вовку:Где, мол, друг-товарищ!‹А› в лицо – трехстопным матом,Можешь – хоть до драки, —Про себя же помни: братомВовчик был Шемяке.Баба, как наседка, квохчет(Не было печали!), —Вспоминай! Быть может, Вовчик —«Поминай как звали».М. Chemiakin – всегда, везде Шемякин, —А посему французский не учи!..Как хороши, как свежи были маки,Из коих смерть схимичили врачи.…Мишка! Милый! Брат мой Мишка!Разрази нас гром! —Поживем еще, братишка,Po-gi-viom!1980* * *
И снизу лед, и сверху – маюсь между, —Пробить ли верх иль пробуравить низ?Конечно – всплыть и не терять надежду,А там – за дело в ожиданье виз.Лед надо мною, надломись и тресни!Я весь в поту, как пахарь от сохи.Вернусь к тебе, как корабли из песни,Всё помня, даже старые стихи.Мне меньше полувека – сорок с лишним, —Я жив, тобой и господом храним.Мне есть что спеть, представ перед всевышним,Мне есть чем оправдаться перед ним.1980