Я думаю, это была девушка из зеркала. Та самая, что смотрит на меня. Она последовала за ним, дождалась, пока он приведет в комнату смеха ту, чье расположение ему удалось завоевать, и подожгла павильон. Это была не я. Это была она, девушка, которую я вижу теперь, которая смотрит на меня. Девушка из зеркала.

(Свет медленно гаснет).

ДЖОАННА – 29 лет

БЕАТРИС – 24 года

Сцена пуста, за исключением трех деревянных стульев и мольберта.

(Сначала они обращаются к зрительному залу, потом друг к дружке).

ДЖОАННА. Я познакомилась с мужем в колледже, на курсе «Изобразительное искусство». Наши подходы совершенно не совпадали. Я тяготела к абстракции. Никогда не рисовала человеческие фигуры. Мои картины изображали музыкальные формы, числа, вещи, фрагменты предметов, лабиринты, старые дома, развалившиеся, сожженные, разрушенные. Мой муж рисовал женщин. Когда мы познакомились, он хотел нарисовать меня, но я ему не позволила. Не хотела становиться произведением искусства. Саму идею позирования, в одежде или без, я находила эстетически и морально отталкивающей. Его несколько удивила бурность моей реакции на предложение, которое многие сочли бы лестным. Но он не рассердился, не обиделся. Тут надо отдать ему должное. Ему даже понравилось, что у меня есть мнение. Он нашел это привлекательным. Но мое мнение он нарисовать не мог. Вот так и встретил ее.

БЕАТРИС. Я хотела стать актрисой и, естественно, была бедной, и подруга сказала мне, что я могу заработать, позируя для художников. Поначалу я не согласилась, но мне действительно требовались деньги, и выглядело это легким способом их заработать. Оказалось, что не так все и легко. Скорее, трудно. Но я привыкла. И встретила его.

ДЖОАННА. Я не верю в ревность. Не верю, что люди могут владеть друг другом. Если мой муж и я были верны друг дружке, то по одной причине: мы этого хотели. На эту абсурдную формальность – заключение брака, мы пошли только потому, что хотели детей. Разумеется, как только выяснилось, что детей у нас не будет, официальность наших отношений перестала иметь хоть какое-то значение. Чтобы быть счастливыми, нам не требовались наши маленькие дубликаты из крови и плоти. У нас была работа. У меня – моя. И у него – своя.

БЕАТРИС. Он отличался от других. Когда смотрел – то видел меня. Не разговаривал со мной, когда работал, во всяком случае, вначале, но со временем такое иной раз случалось. Он задавал вопросы о моей жизни. Ничего особенного, но моя жизнь интересовала его, и меня это успокаивало. Он меня смешил. Бывал таким обаятельным. И мне нравилось, что он на меня смотрит. У него был особый дар – он умел смотреть на человека. И я была тем самым человеком, говорил он, который обладал даром показывать себя.

ДЖОАННА. Она выглядела как я. Это я заметила сразу. Что-то в ней напоминало ему меня, поэтому он ее и выбрал, я в этом уверена. И при этом не могла она быть более несхожей.

БЕАТРИС. Есть некая чистота в том, что на тебя смотрят, когда ты вся в себе, а на тебя смотрит человек, знающий, как смотреть, и нисходит умиротворенность, ощущение, что ты не одинока, как человек бывает одиноким, скажем, в половом акте, но объединена с кем-то в некой его прелюдии. Должно быть, это нечто такое, что чувствовали люди, верившие, что есть Бог, как Ева в раю до появления змея.

ДЖОАННА. Терпеть не могу, когда на меня смотрят. Всегда это ненавидела. Открывала утром глаза и обнаруживала, что он смотрел на меня. Это бесило. Однажды утром проснулась, а этот сукин сын меня рисовал. Я встала, пошла на кухню, вернулась с кувшином виноградного сока и выплеснула на картину. Он не отреагировал, не двинулся. Я спросила, не собирается ли он наброситься на меня, хотя бы накричать, обзывая нехорошими словами. Он ответил, что виноградным соком картина стала даже лучше. Поэтому я ее сожгла. Я также терпеть не могу, когда меня фотографируют. Боюсь, как и Джеронимо, что камера украдет мою душу. Даже когда я смотрю в зеркало, насмешка всегда присутствует в глазах личности, которая я и не я.

БЕАТРИС. Я с самого начала знала: он выбрал меня, потому что я напоминала ее, и при этом она – полная моя противоположность, постоянно создает, но не приносит удовлетворенности, потому что рисует не людей, не живое, только предметы. И даже не предметы целиком. Сплошные тени и искривленная геометрия. Что-то такое, что никогда не посмотрит на нее. Она в ужасе от плоти и крови, поэтому рисует только смерть.

ДЖОАННА. Я пыталась убедить его рисовать других натурщиц, но он продолжал вновь и вновь использовать эту. Не желал отказываться от нее. Мы неделями практически не разговаривали. Я не позволяла ему прикасаться ко мне. Но при этом понимала. Какая-то моя часть понимала. Именно это особенно раздражало. Я не позволила бы ему вмешиваться в мою работу. Никогда и ни в чем. Но сама делала именно это. И не могла остановиться. Они столкнулись – работа и жизнь.

БЕАТРИС. Иногда, когда он работает, я прошу его рассказать о ней.

ДЖОАННА. Невозможно заполучить и то, и другое. Совершенство работы или жизни, говорил Йейтс. И все-таки я не могу их разделить. Не могу отличить танцующего от танца.

БЕАТРИС. И он говорит о ней, пусть и не впрямую.

ДЖОАННА. Наконец, в отчаянии, я пошла к ней.

БЕАТРИС. Для него общение с теми, кого он рисовал, существами, которые жили и дышали, было обязательным. Тогда как она могла иметь с ними дело лишь за рамками своей работы. Словно…