– Внимание, говорит станция наблюдения!
– затрещала сквозь помехи рация.
– До подхода тайфуна остается меньше часа! Предположительный фон превышает предельно допустимую в двенадцать раз! Повторяю! До подхода тайфуна...

Кирилл выключил рацию и оглянулся. Вон стоят останки красной машины, вроде бы "Мицубиси", а где-то за ней валяются полусгнивший рюкзак и насквозь проржавевший автомат. Их тут оставил он сам почти двенадцать лет назад, или, правильнее сказать, бросил: тогда, как и теперь, подходил тайфун, несущий дикий радиационный фон, но в тот раз у Кирилла часа в запасе не было, только едва залеченная нога и пять минут. Оружие, патроны, еду - все пришлось бросить. В городе вообще довольно часто можно найти поржавевшее оружие, оставшееся с первых постапокалиптических лет: брошенное спасающимися людьми и накрытое радиоактивными осадками, оно стало непригодным на месяцы и годы, и время его доконало.

Мимо пронеслась стайка собак, не мутировавших - тем тайфун по барабану - а обычных. Несутся куда подальше, ищут подземные переходы или другие места, где можно переждать бедствие. Их гибель, на самом деле, Кириллу на руку, ведь одичавшие собаки - для мутировавших одновременно и основа рациона, и, нередко, дополнительное средство размножения. Однако он смотрит на вещи проще: выживает самый сильный и приспособленный. Пускай этим собакам повезет, раз людям не повезло.

Вот и спуск на станцию. У Синдзюку их было около двухсот, ныне действующих порядка двадцати, что во многом большое преимущество. Ирония или закономерность - но сейчас станция Синдзюку не только столица токийского метрополитена. Бывшая самая нагруженная в мире, теперь она записала на свой счет новый, последний рекорд: самое большое человеческое поселение в Японии и в мире...

При условии, что в мире вообще еще остались люди.

Кирилл подошел к крепкой стальной двери и постучал костяшками. Мигнула красным глазком видеокамера, показывая, что посетитель привлек внимание охранника.

– "Дайханма " Дремин, вернулся с Ниси-васеда, второе подразделение, - четко и раздельно назвался он, соблюдая чистейшую формальность.

В двери щелкнули соленоиды, разблокировав проход.

– Коничива, Рамэ-сама , - протрещал динамик.

Вот он и дома. Точнее, не совсем дома, здесь находится штаб-квартира службы безопасности, в которой он состоит на должности "ширэй-кана", то есть командира подразделения. Тут Кирилл живет в казарме, разделенной на очень маленькие ячейки, для приезжающих с других станций офицеров, и спальная ячейка, которую он занимает - полтора на полтора на два с половиной метра - по сути, и есть его дом. На других станциях, куда Кирилла периодически заносит, он живет в чуть худших условиях или чуть лучших, в зависимости от того, какие надежды возлагают на него местные, но рано или поздно все равно возвращается сюда, на Синдзюку.

В "тамбуре" Кирилл прошел радиационный контроль, затем на контрольно-пропускном пункте сдал дробовик и патроны, после чего его пропустили вниз, на станцию.

– Как дела наверху, Рамэ-сама?
– спросил знакомый боец.
– Лодки в море скоро выйдут?

– Холодно. Собаки, - коротко ответил Кирилл и добавил: - а если тайфун принесет сильные осадки с фоном - к докам подойти будет нельзя некоторое время. Так что свежая рыба появится нескоро.

– Может, хоть акусицунэ передохли за зиму...

– Не надейся. Скорее уж мы перемрем, чем они.

– Вы пессимист, Рамэ-сама...

– Реалист.

"Акусицунэ", или злобные псы, как японцы окрестили собак-мутантов, и правда чрезвычайно живучие и выносливые твари. Когда уходит сменившая прохладное лето холодная ядерная осень, остается только догадываться, как животные умудряются пережить четыре-пять зимних месяцев. Сам Кирилл полагал, что дело в океане: птица ловит рыбу, проворные хищники ловят птицу, крупные хищники ловят хищников помельче. Однако крупные травоядные животные в северной части Японии вымерли еще в первую ядерную зиму. Впрочем, в юго-восточных областях "дракона" все обстояло не так плачевно: там субтропики сменились холодным умеренным климатом, потому многие виды сумели пережить и радиоактивное загрязнение, и похолодание, а некоторые одомашненные животные - также и вымирание своих хозяев-людей.

Внизу, на станции, царит полумрак. Точнее, для Кирилла это полумрак, потому что он часто бывает наверху. Около половины населения токийского метро либо после "судного дня" так больше никогда и не поднялись наверх, либо вообще родились под землей. Для людей, которые никогда не видели солнца, недостаточное освещение - норма, а нечастый солнечный день на поверхности, окажись они там - смертоносен.

Идущие навстречу вежливо здороваются с Кириллом, даже совершенно незнакомые люди: его знают все. Не в лицо - по габаритам. Здесь Кирилла называют "Рамэ Кьоджин" - "Хромой великан". Сам себя он великаном не считал никогда. Ростом природа не обидела, силой тоже, мышцу чутка накачал в молодости - но великан? Нет, просто высокий человек спортивного телосложения. Однако японцы в массе своей народ довольно субтильный, потому на их фоне Кирилл выделяется как ростом, так и грубой физической силой. Здоровяки среди японцев - явление нечастое, а судный день и последующие "смутные годы" пережили из них немногие. А "гайдзинов", как они называют иностранцев, в подземке изначально было мало, и из мужчин смутные годы не пережил почти никто. Так что если навстречу идет хромой широкоплечий не-японец большого роста - это Рамэ Кьоджин, и к гадалке не ходи.

Кирилл прошел в сектор, где квартировала служба безопасности западного метрополитена и располагались все сопутствующие склады и помещения. Когда-то это был целый универмаг Кейо, а всего на станции Синдзюку располагалось универмагов, торговых центров и супермаркетов аж целых девять, побольше, чем в родном городе Кирилла. Но это не так впечатляет, как осознание, что за день через нее проходило больше народу, чем все население Минска, а за три - больше, чем жило в Белоруссии до судного дня.

А теперь на станции Синдзюку проживает почти пятьдесят тысяч человек, да еще и производится продовольствие в количестве, достаточном для сбалансированного питания семидесяти пяти тысяч человек. Практически центр всей токийской подземки, да и мира тоже: ведь для обычного жителя метрополитен Токио - по сути и есть весь мир. За его пределами - разруха, опустошение и смерть.

В первые годы Токио еще поддерживал радиосвязь с остальным миром по ту сторону Японского моря, вести по цепочке доходили даже из Бразилии и Австралии. Но время шло, цепочки рвались, невидимые собеседники в Китае, Сингапуре, Сибири или просто сидящие на подлодках посреди океана умолкали, чтобы больше уже никогда не дать о себе знать. Есть ли жизнь за пределами Японии? Кирилл хотел надеяться, что Ансельмо из Бразилии жив и здоров, что Олаф из Норвегии замолчал потому, что прервалась связь со связующим звеном, российской подлодкой в Арктике, а не потому, что умер.