— А знаете что, — произнесла она, — расскажите мне о своем брате.

— Я бы лучше поговорил о вас.

— Обо мне? Тут и рассказывать-то нечего. Картер-Кроссинг, Корпус морской пехоты, снова Картер-Кроссинг. Вот и вся история моей жизни. И ни сестер, ни братьев. А у вас их сколько?

— Всего один брат.

— Старший или младший?

— Старший, на два года. Кстати, родился он далеко, где-то в Тихом океане. Я долгое время его не видел.

— Он похож на вас?

— Мы скорее две альтернативные версии одной и той же личности. Мы похожи. Он более энергичный, чем я. Но у меня все получается лучше. Он более интеллектуальная личность. Я более развит физически. Наши родители считали его хорошим, а меня — плохим. Вот так-то.

— И чем же он зарабатывает на жизнь?

Я ненадолго замолчал, затем ответил:

— Этого я сказать не могу.

— У него секретная работа?

— Дело не в этом, — сказал я. — Но это может навести вас на мысль об одном деле здесь, которое волнует армию.

Деверо улыбнулась. В толерантности ей не откажешь.

— А как насчет пирога? — спросила она.

Мы заказали два персиковых пирога, тех самых, что я ел вечером накануне. И кофе для нас обоих, что я воспринял как добрый знак. Она не опасалась того, что ей будет не заснуть. Может быть, именно это она и задумала. Пожилая супружеская пара поднялась со своих мест и направилась в отель, пока официантка была на кухне. Они остановились возле нашего стола. Никакой беседы. Только многочисленные кивки и улыбки. Они решили проявлять вежливость. Из чисто экономических соображений. Деверо была их кормилицей и поилицей, а я — временным приятным дополнением.

Часы в моей голове пробили десять часов вечера. Принесли пироги и кофе. Я не уделил большого внимания ни тому, ни другому. Большую часть своего времени я посвятил тому, что неотрывно смотрел на третью пуговку блузки Деверо. Я заметил ее еще раньше. Это была первая пуговичка, на которую была застегнута блузка. Следовательно, первая пуговичка, которую следовало расстегнуть. Маленькая перламутровая пуговичка, серебристо-серая. Под нею было тело, ни бледное, ни темное, но живое, объемное, рельефное. Если смотреть слева направо, оно изгибалось в мою сторону, затем следующий изгиб отдалял его от меня, а затем оно снова приближалось. Оно вздымалось и опадало в такт ее дыханию.

Подошла официантка и предложила еще кофе. Возможно, впервые в жизни я отказался от него. Деверо тоже сказала «нет». Официантка положила на стол счет оборотной стороной кверху. Я слегка обалдел. Неслабо. Тогда, в 1997 году, на солдатское жалованье все еще можно было хорошо поесть. Бросив поверх чека несколько купюр, я посмотрел через стол на Деверо и спросил:

— Мне можно проводить вас домой?

— Я думала, вы сделаете это не спрашивая, — ответила она.

Пеллегрино и Батлер выполнили свою работу и честно заработали положенные им сверхурочные. Парни семейства Макинни исчезли с улицы. На Мейн-стрит было тихо и совершенно безлюдно. Вышла луна, воздух был мягким. Деверо в туфлях на каблуках казалась выше, чем обычно. Мы шли рядом, достаточно близко друг к другу, чтобы я слышал шелест шелка о ее кожу и вдыхал аромат ее духов.

Подойдя к отелю, мы поднялись по ступенькам входа и шагнули за порог. Я, придержав дверь, пропустил ее вперед. Старый хозяин занимался чем-то, сидя за стойкой. Пожелав ему спокойной ночи, мы направились к лестнице. Наверху Деверо на секунду остановилась и сказала:

— Ну, спокойной ночи, мистер Ричер. Еще раз благодарю вас за то, что составили мне компанию за ужином.

Громко и четко.

Я просто стоял рядом.

Она прошла по коридору.

Достала свой ключ.

Вставила его в замок на двери семнадцатого номера.

Открыла дверь.

Закрыла ее снова намеренно громко, на цыпочках подошла ко мне, протянула вперед руки и положила ладони мне на плечи. Приложив губы к моему уху, зашептала:

— Это для старика внизу. Мне нужно думать о своей репутации. Не стоит шокировать избирателей.

Я облегченно выдохнул, взял ее за руку, и мы пошли в мою комнату.

Нам обоим было по тридцать шесть лет. Вполне взрослые люди. Не подростки. Никакой лихорадки в движениях. Мы не тискали и не мяли друг друга. Мы все делали не спеша и не торопили время. А какое это было время… Может быть, самое лучшее за всю мою жизнь.

Едва закрылась дверь моего номера, как мы губами прильнули друг к другу. Ее губы были холодными и влажными. Маленькие зубки. Шустрый проворный язык. Это был потрясающий поцелуй. Пальцы одной моей руки, спрятавшись под волосами, поддерживали ее голову; вторая ладонь, бродившая по спине, прижимала ко мне ее тело. Она крепко обхватила меня, ее тело двигалось в поисках самого приятного контакта. То же самое делал и я. Наш первый поцелуй продолжался долгие минуты. Может, пять, а может быть, и все десять. Мы оба проявляли терпение. И все делали не торопясь. Мы были достаточно опытны. Я думаю, мы оба понимали, что первый раз уже не повторится. И мы оба хотели испить всю его сладость до последней капли.

В конце концов мы разомкнули губы, чтобы вдохнуть воздуха. Я снял с себя рубашку. Я не мог вытерпеть того, что кровь Макинни была между нами. Почти вся грудь и живот у меня были в осколочных шрамах, похожих на осьминога, ползущего от талии вверх. Безобразные белые стежки. Обычно с этого начинались беседы. Деверо увидела шрамы, но не обратила на них внимания. Ее тело продолжало двигаться, не замирая ни на секунду. Она ведь служила в морской пехоте, а потому видела еще и не такое. Ее рука потянулась к верхней пуговичке блузки. Я остановил ее.