– Я увезу тебя, Акина. Обратно в Токио. А потом в Россию.

– Отец не отпустит. Он не позволит выйти мне замуж за иностранца.

– Я подданный империи. Я учусь в Токио, знаю язык.

– Ты русский, Васири. Отец не очень любит русских.

– Это из-за войны? Да? Тогда убежим. Я заберу тебя…

Он вновь целует девушку, вдруг ощущает на губах соленое.

– Что ты? Ты плачешь?

Акина старается выдавить улыбку и утирает слезы ладонью.

– Я не могу ослушаться отца. Я люблю его.

– А меня? Меня любишь?

– Вася… – вдруг выговаривает девушка, впервые называя его так. Звучит чисто, без акцента. – Вася, я люблю тебя, но не могу стать твоей. Я не хочу огорчить отца и маму. Их воля – закон.

– Не следуй закону слепо – так меня учили.

Акина кладет руки на широкие плечи юноши, целует его в нос и губы, приникает к груди.

– Я не могу! Не могу!.. Я буду ждать тебя, Васири… мой Вася. Но стать твоей теперь не могу.

Василий гладит ее волосы, целует. Его руки дрожат, и он никак не может успокоить волнение.

– Вечером я уезжаю обратно. Акина, мы знакомы уже много лет. Ты знаешь меня и знаешь, я держу слово. Ты будешь счастлива со мной. Милая, посмотри на меня.

Девушка поднимает голову, в ее глазах слезы, а на губах слабая улыбка. Василий чувствует в груди боль. Как она хороша сейчас! Как желанна!

– Я вернусь за тобой! И увезу, даже если родители будут против. Никто не сможет меня остановить. Ты мне веришь?

Акина отступает на шаг, качает головой.

– Я верю тебе, милый. Я буду ждать. Васири…

Почему-то трудно сделать шаг к ней. Василий делает усилие, протягивает вперед руку и…

Он сел рывком, едва не сбив плечом стакан со стола. Прищурив глаза, посмотрел на огонек лампочки под потоком, ощутил движение и качку вагона и окончательно выплыл из сна.

Губы еще ощущали нежность губ девушки и руки чувствовали ее плечи.

Всего лишь сон. Или воспоминание о далеком прошлом. О первой любви, настоящей, чистой. И огромное желание вновь оказаться там, в старом саду наедине с Акиной. И не повторить ошибки, не оставить ее там.

Невозможно!..

Щепкин потер лицо, дотянулся до графина с водой, наполнил стакан и осушил его в два приема. Отодвинул шторку на окне, прищурился. За окном светлело. Уже утро…

Новый день начался с визита Зинштейна. Возбужденный встрепанный режиссер ввалился в купе капитана, бросил на того торжествующий взгляд и, выставив вперед руку с зажатой в ней папкой, патетически заявил:

– Несмотря на то, что вы втянули меня в явную авантюру и фактически бросили голого на баррикады, я все же сдержал слово! Продумал и практически оформил основной сюжет сценария! Конечно, надо еще расписать эпизоды, выставить реплики героев, но это уже детали! И это за несколько дней!..

Щепкин за время его тирады успел накинуть на себя рубашку и застегнуть пару пуговиц. Когда режиссер набрал в грудь воздуха для продолжения речи, он холодновато заметил:

– Я бесконечно рад за вас, Сергей Михайлович. Но, может быть, вы войдете в купе и закроете дверь? Мне бы не хотелось будить весь вагон и предстать перед соседями в неглиже.

Зинштейн сбился с торжественного настроя, смущенно посмотрел на не до конца одетого капитана и на смятое покрывало на постели, опустил руку и промямлил:

– Извините, Василий Сергеевич. Я спешил обрадовать вас…

– Поверьте, я бесконечно рад, Сергей Михайлович. Кстати, я сразу заявлял, что верю в ваш талант и в нашу счастливую звезду. Так что вы просто молодец! Может быть, чаю?

Зинштейн пожал плечами. Видя, что начальство не разделяет его оптимизм, он передумал продолжать беседу и решил зайти к Щепкину позже. О чем несколько скомканно и сообщил.

– Вам виднее. Нужна какая-то еще помощь от меня?

– Эм-м… вы не знаете, Диана Генриховна встала? Ей, видите ли, отводится, можно сказать, ключевая роль в фильме…

– Так вы сами узнайте, – сдержал улыбку капитан. – Ее купе соседнее с вашим.

– Как и с вашим, – вдруг парировал режиссер. – Неудобно как-то…

– Бросьте. У нас, творческих людей, некоторыми условностями можно пренебречь. Просто постучите. И заодно передайте мои пожелания доброго утра.

Зинштейн потоптался у входа, провел рукой по волосам, едва заметно порозовел, поклонился и вышел за дверь.

«Уж не влюбился ли наш гений в Диану, – вдруг весело подумал Щепкин. – Наша красавица флиртовала с ним исключительно ради стимуляции творческого процесса. Но, кажется, слегка перестаралась…»