В квартире было темно и тихо: за окном все так же чуть переливалась искорками матово-серая "занавеска".

– Эффект зеркальных очков, - сообщил Ганя.
– Только наоборот: с улицы все видно, отсюда - ни черта.

Оттого, что "эффект" получил наименование, легче мне не стало. Я хотел свободы - понятной и привычной.

– Ганя, - сказал я жалобно, - давай куда-нибудь позвоним.

– Куда?
– спросил Ганя.

– В Академию наук. Или в милицию.

– А в сумасшедший дом не хотите?
– поинтересовался Ганя.
– Оттуда охотнее приедут. Нет уж, слушайте меня и получите суперматериал для научной статьи в вашем журнальчике...

Я послушался его и в течение получаса выполнял роль лаборанта: бегал на улицу, исправно кричал в окно, жестикулировал и подводил итоги. Итоги были таковы: "стена-занавеска" звук не проводила - кричи не кричи; с улицы я видел все, что Ганя вытворял в комнате ("эффект зеркальных очков"); снаружи стена по-прежнему оставалась упругой и непроходимой, а изнутри она легко пропускала как руку (живая материя), так и полуметровую линейку (неживая материя). Что касается материи неживой - не знаю, а живую ощутимо било током. Правда, поменьше, чем раньше.

После подведения итогов Ганя утомился и иссяк.

– Каковы выводы, профессор?
– спросил я его.

– Успеете с выводами, - невежливо сказал "профессор".
– Я еще эксперимент не закончил.

Эксперимент и вправду требовал продолжения. Дело в том, что "эффект зеркальных очков" не объяснял довольно странного обстоятельства. Наружный наблюдатель (терминология Гани) видел, как экспериментатор выходит на балкон, протягивает руку и... она исчезает. Как отрезанная, как опущенная в темную воду. Этот фокус, вполне достойный Кио, Ганя запечатлел своим "Зенитом" и теперь, видимо, размышлял о том, куда же исчезает "живая и неживая материя".

– Ладно, - сказал он решительно и встал с кресла.
– Побоку сомнения. Ученый должен быть решителен и бесстрашен.

– Ты куда?
– испугался я.

– Через балкон - в неизвестность!
– Ганя любил красивые фразы.

– Ударит током.

– Пусть. Я страдаю во имя науки.

– Посиди, страдалец, - сказал я.
– Не время страдать. Ты лучше посмотри, что с "занавеской" делается.

"Занавеска" перестала искриться и пришла в движение. То есть не сама, а что-то внутри нее, как стремительно движется тонкая дымка облаков за иллюминатором самолета. И может быть - или это только казалось мне!
– она становилась светлее, прозрачнее, что ли. Сквозь нее угадывались чьи-то расплывчатые контуры, словно рядом с балконом вместо низкорослых кустов выросло дерево, почти скрытое сейчас в тумане. Да-да, это был именно туман вот оно, нужное слово!
– густой-прегустой, текучий, но именно туман, а не "стена-занавеска" или дождь-потоп.

– Интересно, как это выглядит снаружи...
– только и вымолвил Ганя.

Он не отрываясь смотрел на превращения "занавески", не пытаясь, впрочем, продолжать свои рискованные опыты. Да и не успел бы он ничего сделать: туман и вправду рассеивался, расползался, как облака под тем же самолетом, идущим на посадку. И сквозь белесую, уже прозрачную дымку привиделась картина столь странная, что впору было в самом деле звонить в психиатрическую клинику. Не стало ни двора с мальчишками и собаками, ни общественных гаражей, ни блочной коробки строящегося дома за ними. Перед окном (хоть оно-то осталось, не растаяло вместе с туманом!) действительно выросло дерево: дуб не дуб, но похоже, и листья почти такие же, и ствол, только побольше, помассивнее наших подмосковных, такой, как рисуют художники в изданиях пушкинских сказок. Не хватало только кота на цепи.

А дальше тянулась улица с двумя рядами домов по обочинам. Неширокая улица, сухая, выжженная солнцем земля с прибитой безветрием корочкой пыли. Одноэтажные деревянные аккуратные одинаковые дома: черепичные крыши, веранды без стекол, на окнах ставни-жалюзи. Между домами - такие же деревья, как у меня под окном. А дальше, за ними, начинался - или продолжался - дубовый лес, будто кто-то вырубил в нем просеку, чтобы выстроить этот маленький мертвый поселок.

Слово сказано: мертвый! В поселке не было видно людей: закрытые двери, закрытые ставни. По улице - обязательная примета маленьких поселений - не бродили разморенные жарой собаки, у порогов не грелись на солнцепеке коты. И даже пыль на дороге казалась ровной, словно ее много дней не касались ни нога человека, ни колесо экипажа.

Я намеренно подумал - "экипажа", а не "автомобиля": кто знает, из какого времени этот поселок. Какой-то он придуманный, фантастический, книжный, как и дуб под окном.

И эта навязчивая фантастичность городка, как и фантастичность самой ситуации, почему-то успокоила меня, примирила с исчезновением дорогого моему сердцу индустриального пейзажа с гаражами и стройкой.

Я посмотрел на Ганю. Он сидел завороженный и как будто пришибленный: вся его деятельность со "стеной" оказалась ненужной и лишней. Ну в самом деле, зачем измерять прочность двери, перед тем как она откроется? Ан нет, ошибаешься, мил друг: а если не откроется? Ну кто знал, что станет потом с "занавеской"? Никто не знал. И в сложившейся ситуации юнец Ганя вел себя так, как подобает истинному ученому, даже если вместо диплома у него только зачетка с невысоким процентом пятерок. И вообще прочность двери никогда нелишне узнать: а вдруг она не вовремя закроется? Другое дело, что ни я, ни Ганя так ничего и не узнали...

– Что ты об этом думаешь, физик?
– спросил я.

Он вздрогнул, как очнулся:

– Об этом? Тут не физик нужен, а психиатр...

– Ну-ну!
– прикрикнул я на него.
– Побольше фантазии, студент! А не веришь себе, надави на глаз пальцем. Если изображение раздвоится, значит, оно реально. Нет - галлюцинация. Способ старый, проверенный в борьбе с привидениями и миражами.

Ганя послушно надавил на глаз, сощурился.

– Раздвоилось, - сообщил он.

– Вот видишь, а ты сомневался.
– Мы, кажется, поменялись ролями: теперь я исполнял обязанности деятельного бодрячка.
– Пора продолжать опыт.