Шрифт:
– Так мы победим?!
– восторженно спросила Сашенька.
– Безусловно, но какой ценой…
– Вы видите меня в первый раз, а говорите так смело?
– удивленно сказала Сашенька.- А вдруг я стукачка?
– А чего мне бояться? Дальше фронта не пошлют, так я уже здесь. Так называемым органам все про меня известно - каждый чих. Когда я буду не нужен, меня ликвидируют, а пока я нужен.
– Вы так говорите о себе, что страшно делается!
– Да, говорю. Просто я устал дрожать за свою шкуру - как будет, так и будет. Я фаталист. Вы читали у Пушкина?
– У Лермонтова,- робко поправила Сашенька.- Это "Герой нашего времени".
– Точно! Ха-ха-ха! Дурею я с этой работой. А у вас в фельдшерской школе был хороший литератор!
– Он взглянул на нее с неподдельным интересом.
– Да. У нас и хирурги были хорошие, и литераторы…
Они вышли из мелколесья в поле, широкое русское поле. Было тепло, тихо, солнышко отбрасывало из-за ветвей кружевные пятна.
Видимо, пан Раевский решил взять свое и начал тихим, но очень глубоким, красивым баритоном:
– Есть в осени первоначальной Короткая, но дивная пора - Весь день стоит как бы хрустальный, И лучезарны вечера… Где бодрый серп гулял и падал колос, Теперь уж пусто все - простор везде,- Лишь паутины тонкий волос Блестит на праздной борозде. – Пустеет воздух, птиц не слышно боле, Но далеко еще до первых зимних бурь, И льется чистая и теплая лазурь На отдыхающее поле…– закончила декламацию стихов Сашенька.
– Вот это сестрицу из Москвы прислали!
– восхищенно глядя на Сашеньку, сказал Адам, взял ее руку, нежно поцеловал и уже не отпускал из своей руки.- Какая у вас была замечательная фельдшерская школа! Вы, может быть, и "Войну и мир" читали?
– Читала. Правда, войну мы с мамой иногда старались пропускать, а мир читали до буковки.
– И это правильно,- сказал Адам Сигизмундович.- В войне ничего интересного, убийство людей друг другом - это самое тупое, жестокое, самое бессмысленное, что только есть на свете. И кровь течет по нашим рукам, но иногда удается ее остановить, не дать ей всей уйти из человека. Я имею в виду конкретных людей, нашу работу хирургов.
– Да,- сказала Сашенька, почему-то не освобождая свою руку из сухой, горячей ладони Адама Сигизмундовича,- я не один год проработала в хирургии, но кончится война, если я останусь живой и невредимой, то после института в хирургии работать не буду.
– А где?
– живо спросил Адам Сигизмундович, подхватывая Сашеньку за талию, чтобы помочь ей разом, вместе с ним, перепрыгнуть через неглубокую канавку.
– Наверное, я буду детским врачом,- сказала Сашенька и робко попыталась убрать руку Адама Сигизмундовича со своей талии, но тут на их пути возникла еще одна канавка, за ней другая, третья, они ловко перепрыгивали через них, смеялись, и рука Адама Сигизмундовича как бы приросла к ее талии, ничего большего он себе не позволял, но и без того они были уже так близко друг к другу.
– Вы коренная москвичка?
– Почти. Мы с мамой много поездили, а с семи лет я в Москве.
– А я никогда не бывал в Москве. Даже смешно. Собрался двадцать второго июня ехать. Чемодан сложил, билет купил. Решил провести отпуск в столице, там у нас дальние родственники живут, списался я с ними, обещали приютить. У них три дочки на выданье, а я как бы приличный жених - врач. Не получилось. Вместо этого двадцать третьего повестку в зубы - и в строй. Отец очень смеялся, он мне за несколько дней до этого говорил: "Адась, ну куда ты собрался, не сегодня-завтра немцы начнут войну!" Я ему говорю: "Папа, у нас же пакт, о чем ты?" А он смеется, ему хоть и далеко за шестьдесят, но он у меня очень бодрый, главный хирург республики. Мы живем в Дагестане.
– Там, наверное, горы?
– сказала Сашенька и сделала еще одну, но совсем уж робкую попытку убрать его руку со своей талии. А когда опять ничего не получилось, она так обрадовалась этому, что лицо ее залилось краской стыда: в сознании промелькнули мама, Домбровский, маленький Карен, "затишок", Елоховский собор, где она стала крестной матерью Артема, снова услышала она глуховатый голос грузного батюшки: "Ничего, что армяненок, я и китайчат крестил, война все спишет, а крещеного Бог сохранит лучше".- А вы крещеный?
– спросила она спутника.
– Я? А как же? Правда, я не католик, а православный, мама у меня русская, православная, она и настояла на православии. Хотя, думаю, большой разницы нет.
– Наверное,- сказала Сашенька, чувствуя, что все ее тело охватывает какой-то сладкий дурман, что она почти не принадлежит себе.
– Мой отец, Сигизмунд Адамович,- настоящий царский генерал. Я родился в тринадцатом году. Мы живы случайно, вернее, закономерно - мы живы, пока нужны вашей советской власти. Знаете, у моего отца и на работе, и дома стоят два таких маленьких фибровых чемоданчика с полной укладкой - на случай ареста, он у меня как пионер - всегда готов!
– И Адам Сигизмундович засмеялся так непринужденно, будто говорил не о страшном, а о веселом.