— Я? — промямлил Локридж, ничего не понимая. Сторм подошла к нему. Он встал. Она положила руку ему на плечо и сказала:

— Возможно, у меня нет права на такую просьбу. Но мы не можем игнорировать факты. Вспомни, что Бранн говорил тебе: ты неизбежно встретишься с ним на его земле и расскажешь, где я скрываюсь. Таким образом, ты вытянешь первое звено в цепи событий, которые в конечном итоге приведут Реформистов к поражению.

— Но я не знаю… я ведь просто дикарь по сравнению с ним или с тобой…

— Еще одно из звеньев этой цепи — я сама, а исход борьбы неясен, — прошептала Сторм. — Это последнее одолжение, о котором я тебя прошу, Малькольм, но самое важное. После этого ты сможешь возвратиться домой. Я запомню тебя навсегда.

Он сжал кулаки.

— Хорошо, Сторм, — сказал он по-английски. — Как пожелаешь.

В ее улыбке, нежной и немного грустной, было больше благодарности, чем в словах.

— Возвращайся на праздник, веселись. Будь счастлив.

Он поклонился и вышел на улицу.

Солнце ослепило его. Желания принять участие в бесконечном празднестве не было: слишком много испытаний ждало его впереди. На берегу залива он остановился, глядя на бухту. Легкие волны набегали на поросший травой берег, в синем небе кружились белоснежные чайки, а у него за спиной на дубе завел свою песню дрозд.

Он обернулся: к нему подошла Ори. Губы девушки подрагивали, слезы катились из голубых глаз.

— Что случилось, малышка? Почему ты не на празднике? Я ведь сказал всем, что ты свободна от заклятия. Разве они не поверили мне?

— Поверили, — вздохнула она. — Они считают меня посвящений Богу. Никогда не думала, что это так тяжело.

Кое-как ей удалось объяснить ему, что же случилось. В представлении соплеменников ее путешествие в подземный мир наполнило ее маной.И теперь в ней искали могучие, неведомые силы. Она сама как бы стала равной богам. Кто же теперь посмеет ухаживать за ней? Ее не боялись, скорее — почитали. Соплеменники разговаривали с ней, откликались на просьбы, но уже не считали своей.

— Нет… это не значит… что они не любят меня. И я готова их любить… Но только, увидев меня, они перестают смеяться!

— Бедное дитя, — приговаривал Локридж, мучаясь ее болью. — Господи, когда же наконец все это кончится…

Ори еще крепче прижалась к нему. Уткнувшись носом в его плечо, она, запинаясь, произнесла.

— Если бы я была твоей, они… они бы знали, что это справедливо, что это по воле Богини. И снова считали бы меня своей. Правда?

Он благоразумно промолчал.

— Я знаю, ни один мужчина теперь ко мне не прикоснется, — сказала Ори. — Но так даже лучше. Мне не нужен никто, кроме тебя.

Локридж проклинал самого себя. Она ведь не ученица колледжа. Тайны рождения и смерти были известны ей с детства; дитя природы, вскормленная в кишащих волками лесах, на утлых суденышках посреди бурного моря, она одинаково привычно мелет зерно ручными жерновами и лицует шкуры зубами, переносит на ногах болезни а переживает северные зимы. Ее сверстницы — а он старше шекспировской Джульетты — уже давно матери. Неужели он не способен отбросить старомодные, дурацкие условности и пойти навстречу простому естественному желанию?

В тот день, когда они рыбачили с ялика, он у был на грани капитуляции. Сейчас он вообще начал терять голову. Но его чувство к Сторм сильнее. Если ему повезет и он выживет, то в качестве награды он попросит разрешения всюду сопровождать ее.

Он знал, что Сторм совершенно равнодушна его случайным связям. Но ему-то нужна только Сторм.

— Ори, — начал он. — Я еще не закончил свои дела. Я скоро должен уехать, выполняя волю Богини, и неизвестно, вернусь ли я когда-нибудь.

Дыхание у девушки перехватило, и она, приникнув к нему всем телом, зарыдала.

— Возьми меня с собой! Возьми меня с собой, — молила Ори.

Локридж заметил чью-то тень и поднял голову Сторм смотрела на них. Улыбка ее была непроницаема, совсем не похожа на ту, которой она одаривала его недавно в Длинном Доме.

— Я думаю, — сказала она с едва заметным волнением, — что смогу вознаградить девушку и сделать так, как ей хочется.