Впрочем, негры большую часть времени проводили на плантациях сахарного тростника, ночью сидели в бараках под замком, и их мнением по духовным вопросам никто особенно не интересовался.

— Что скажешь, Шика?

— Я все сделала так, как вы велели, падре.

— Это я знаю уже. Что говорят в городе?

— Весь город гудит, во всех трактирах, на всех пирсах обсуждают только одну новость, что Олоннэ хочет похитить дочку губернатора и бежать с ней.

— Хорошо, дочь моя, хорошо. Ты поработала на славу, можешь идти.

— Это все, падре? — В голосе проститутки прозвенело удивление.

— О чем ты, дочь моя?

— А деньги?

— Деньги?!

— Деньги, сегодня понедельник.

— Должен заметить тебе, дочь моя, что ненасытность вредна во всяком деле, даже в любви. Особенно же пагубна страсть стяжательская. Разве ты не получила двадцать реалов, ответь мне?

— От кого?! — Шика была не на шутку возмущена. — Вы не дали мне даже медной полушки!

— Так или иначе награду свою ты получаешь от Господа нашего. В данном случае он использовал для передачи капитана Олоннэ.

За частой деревянной решеткой, скрывавшей исповедующегося от его духовного отца, установилось молчание. Сеньор Аттарезе, прекрасно понимая состояние девицы, поспешил затоптать росток нового сомнения:

— Посуди сама, дочь моя, я обещал тебе, что за свою богоугодную работу ты получишь двадцать реалов, обещал?

— Да, святой отец.

— Ты их получила?

— Да, святой отец.

— Значит, со мной ты в расчете. Но только со мной, а Господу ты все еще должна, вспомни о жизни, которой до сих пор живешь!

Шика зашмыгала носом — то ли ей было стыдно за образ жизни, то ли жалко денег, от которых под воздействием этих казуистических аргументов придется отказаться.

— Но как бы ни были тяжелы твои грехи, я отпускаю тебе их, иди с миром.

Роже густо намылил физиономию капитана, выправил на куске буйволовой кожи бритву и приступил к работе. Черные пальцы виртуозно управляли передвижениями белой пены по капитанским щекам.

При гигиенической процедуре присутствовали Воклен и ле Пикар. Оба стояли. Татуированный помощник Олоннэ опирался ладонями на рукояти шпаги и пистолета. Бывший надсмотрщик держал обеими руками пергаментный свиток.

— Итак, вы говорите, все готово?

— Да, капитан, — в один голос ответили оба. Дальше они говорили по очереди.

Воклен:

— Завтра мы стащим «Этуаль» с отмели и переведем на якорную стоянку. Один день понадобится на то, чтобы переправить с берега припасы — мясо, муку, воду, и корабль будет полностью готов к плаванию.

Ле Пикар:

— Уже два дня в городских заведениях по моему приказанию нашим матросам не отпускают спиртное. Всех новичков я проверил лично. Думаю, они не хуже тех, кого заменят.

— Что ж, — Олоннэ выдул из ноздри забившееся туда мыло, — послезавтра мы выходим в плавание. До начала штормового сезона меньше месяца, нам многое нужно успеть за это время.

— Ибервиль с нами не пойдет? — спросил ле Пикар.

— В этот раз нет. У меня есть планы на его счет, но в этот раз мы его не возьмем. Я уже поговорил с ним, он не должен обидеться.

Олоннэ открыл большую склянку с ароматическим спиртом и щедро обработал щеки и шею.

— Сейчас я принесу вам одну карту.

С этими словами он вошел с просторной веранды, где происходила беседа, в дом. В полумраке зашторенной комнаты он не сразу заметил, что его ожидают. А заметив, не сразу понял, кто именно к нему явился.

— Это вы?!

Женевьева встала:

— Я.

— Как вы… что вы здесь делаете?

— Впервые в жизни вижу капитана Олоннэ растерянным. Запомню это зрелище до конца своих дней.

Олоннэ закусил губу и оглянулся:

— Сейчас.

Выйдя вновь на веранду, он сказал:

— Позже. Я еще сам не закончил с ней работать.

— С картой? — спросил Воклен.

— С чем же еще? — сухо ответил вопросом на вопрос капитан. — Идите. Жду вас вечером.

Двое из троих удалились.

— Роже, — сказал Олоннэ.

— Слушаю, капитан.

— Я бы съел сегодня на ужин свежей рыбы.

— Отправляюсь немедленно, только возьму корзину. — Он сделал было шаг к дому.

— Купишь корзину на рынке.

Роже не понял, зачем это нужно делать, но очень отчетливо ощутил, что ему нужно немедленно удалиться.