Шрифт:
— Вы, гражданин, лучше успокойтесь, напишите все, как было, а мы пока врача пригласим, чтобы он освидетельствовал вас на наличие алкоголя, — предложили милиционеры.
— Ну при чем здесь врач?! — вскричал, понимая, что уходит драгоценное время, Мишель-Герхард-фон-Штольц.
— При том, что, может быть, вы находитесь в состоянии алкогольного опьянения и в этом самом пьяном виде сами свои вещи потеряли, — объяснили милиционеры.
— Да как вы смеете! — рявкнул Мишель-Герхард-фон-Штольц. — Я буду жаловаться на вас в штаб-квартиру Интерпола!
— Чего-чего?.. Гапоненко, ты слышал? — спросил, полуобернувшись, дежурный.
— Ага, слышал, товарищ лейтенант!
— Оформи-ка гражданину оскорбление при исполнении...
После чего потерпевший Мишель-Герхард-фон-Штольц должен был отправиться в обезьянник, где отсидеть на нарах в приятном обществе бомжей, наркоманов и проституток сутки или десять.
И отсидел бы, будьте уверены, кабы его не выручил Мишка Шутов.
— Значит, так, ребята, — миролюбиво сказал он. — Я всегда верил и продолжаю верить в нашу родную милицию. И потому предлагаю небольшое пари — ставлю десять к одному, что вы их поймаете в течение четверти часа! Десять американских Франклинов — против нашего деревянного рубля.
Мгновение милиционеры думали...
— Гапоненко!
— Я, товарищ лейтенант!
— Ты чего тут стоишь, как три тополя на Плющихе?.. Ты чего мер не принимаешь? Гражданина вон побили и ограбили, а ты никаких мышей не ловишь! А ну, быстро — по коням! Отделение в ружье!
— Ага, товарищ лейтенант.
— Понял, товарищ лейтенант.
— Сделаем, товарищ лейтенант.
— Есть!..
Глава 29
Хорошо тем, кто близок к Петру.
Хорошо тем, что близость сия оборачивается выгодными подрядами на поставку сукна для пошива солдатских мундиров, пеньки для выделки корабельных вант, свинца для литья ружейных пуль, провианта для дальних военных походов... А тот, кто царю приглянулся, в сей момент может из грязи в князи выйти, получив звание генеральское или канцелярию в полное свое единоначальное владение. Как Алексашка Меншиков, сын придворного конюха, что ранее пирогами с зайчатиной на базаре в Китай-городе торговал, а нынче, обласканный Петром, князь-кесарем стал, каменные дома в Петербурге и Москве имеет и денег без счету.
Хорошо быть подле Петра!
Но и плохо же...
Плохо — что можно навлечь на себя словом неловким, взглядом косым или просто под горячую руку угодив, гнев царский, который удержу не знает. Но и тем тоже, что приходится принимать участие в забавах Петровых, которые не всяк выдержать может.
Соберет царь свою ватагу шутейную (и все-то тут есть и все при должностях: и певчие, и попы, и дьяконы, и архимандриты, и суфраганы, и архижрецы, и князь-папины служители), посадят вновь избранного патриарха шутовского в громадный ковш и несут в собственный его дом, где опускают в чан с вином. Провозгласят: «Пьянство Бахусово да будет с тобой». Перечтут принадлежности пьянства: «пьяниц, скляниц, шутов, сумасбродов, водок, вин, пив, бочек, ведер, кружек, стаканов, чарок, карт, Табаков, кабаков и прочее и прочее...»
И пойдет гульба!.. Только успевай чарки подставлять. А не пить нельзя, таких, кто норовит от забав питейных уклониться, шуты обязательно приметят и тогда уж вусмерть напоят!
И всяк раз собутыльники Петровы норовят какую-нибудь новую шутку учудить.
— Эй! — кричит вдруг, пьяный гомон и стук чарок перекрывая, Алексашка Меншиков. — Слыхал я, Федор Юрьевич, что в канцелярии твоей колдунов каких-то приволокли и ныне огнем их пытают? Али брешут?
— Как не пытать — пытают! — отвечает Федор Юрьевич.
— А чего ты их нам не показываешь? — в пьяном угаре кричат все, желая новой забавы испробовать.
— А вот мы прямо теперь и поедем на них глазеть! — предлагает Петр.
И счас всей ватагой собираются они в пытошную канцелярию. Кто на своих ногах, а кто под руки. Порасселись в кареты и понеслись долгой вереницей с криками да хохотом, давя конями кур и собак, а то и прохожих зазевавшихся.
Приехали.
А как спустились по ступеням истертым под своды каменные, в глубокие, без окон, подвалы, коих все, а пуще других сами пьяницы шутейные, пугаются, как дохнули смрада, пахнущего горелой плотью, кровью, да требухой, так враз притихли.
Глядят кругом на крюки железные, из стен торчащие, и всяк думает об одном и том же — а ну как на этом самом или на том, что рядом, крюке ему после висеть.
А тут кто-то дверь сзади с громом захлопнул, да на засов с лязгом запер.
— А вот возьму я, да прикажу вас всех отсюда обратно не пускать! — громогласно, так, что эхо от сводов отскакивает, кричит пьяный Петр. — Тута всех на дыбах поразвешу!..
И не понять, шутит он или нет?! А может, он специально их напоил и сюда хитростью заманил, чтобы всех здесь по-тихому порешить! А?..
Да хоть бы даже и шутил и хоть бы пьян был до бесчувствия, а все одно царь он — только мигнет, и ведь враз развесят!
Присмирели пьяницы, и весь хмель из них сразу — вон.
— Что, спужались? — хохочет довольный своим розыгрышем Петр.
И требует прикатить бочонок вина, чтобы тут же, в подвалах пытошных, шутейный пир продолжить. Велит каждому пить допьяна да велит, чтобы привели сюда немедля колдунов.
Колдуна-то всего два — старик да баба молодая, на него похожая, не иначе как дочь. Оба в лохмотьях вместо одежды, оба кнутами драны так, что кожа лоскутами висит.