А, действительно, кого?

Вдруг от поезда — прямиком к нашему автобусу — приближается сюрреалистическая фигура: белоснежный костюм, чёрный цилиндр, тросточка. Прохожего сильно пошатывает из стороны в сторону, с первого взгляда понятно — он пьян до изумления. Кого-то он мне смутно напоминает.

— Вы, извините, кто? — Вопрошает Виталь Витальевич.

— Как это кто? — возмущается незнакомец, — Да Пушкин я, Александр Сергеевич! Не узнали, батенька? Стыдно, ей-ей.

Начальник Лагеря нешуточно смущён и сбит с толка — говорящий действительно похож на Александра Сергеевича — чёрные кудрявые волосы, бакенбарды, длинный нос.

За моей спиной раздаётся громкий хохот — это ротмистр, завалившись на землю, бьётся в экстазе.

Отсмеявшись, Кусков буднично объясняет:

— Да это он и есть, в смысле — потеряшка наша, сороковой по списку. Воронин же это Серёга — просто усы сбрил, бакенбарды пришпилил, парик нахлобучил и цилиндром где-то разжился, сучёнок. Не узнаёте, что ли?

Присматриваемся, действительно — Серёга. Молоток — классная шутка получилась!

А Воронин, пользуясь тем, что шофёр автобуса куда то отлучился, лезет на его, шофёрское, место, крепко обнимает руль и засыпает мертвецким сном.

Извлечь из-за руля его удалось только минут через сорок.

— Начинается, — ворчит Виталь Витальевич, — Как всегда, приезжает Эр Тэ, и тут же начинаются фокусы разные, разнузданные….

Через два часа приезжаем в лагерь. Нас уже ждут, геологи и гидрогеологи приехали на практику раньше на две недели. Толстый Витька близоруко всматривается в толпу встречающих — Нинку, явно, высматривает.

Устраиваемся, разбиваем палатки, выясняем диспозицию — где что, сколько до ближайшего населённого пункта, где купаться можно, что с культурной жизнью.

Всё не так и страшно: до ближайшего населённого пункта, магазинами оснащённого — километра три, до пруда с проточной водой — метров сто, и с культурной жизнью всё просто отлично — каждый вечер на двух, вместе сшитых простынях, фильмы разные показывают, после фильмов — танцы и песни у костра.

Начинаем ходить в маршруты — добывать разную геологическую информацию, собирая образцы пород горных и всякие окаменелости древние.

Крым — он весь — жёлто-синий, с редкими зелёными вкраплениями: жёлтые скалы с островками зелёного кустарника, синее небо, жёлтое злобное солнце — прямо над головой.

В лагерь возвращаемся усталые, обгоревшие на солнцепёке, потом пропахшие.

Сразу лезем в прохладный пруд, потом обед — обычная столовская еда, ни хорошая, ни плохая. После обеда — работа в камералке, волокита бумажная — описание того, что с утра увиделось, и того, что собралось в геологические планшеты.

А вечером — кино, танцы-шманцы, костры, песенки — конечно, с отдачей должного винам местным. Но вина эти, кстати, совсем неплохие, по началу пьют достаточно вяло — дневная усталость даёт о себе знать.

Но тут руководство совершает фатальную ошибку — как-то вечером нам крутят совершенно идеологически- невыдержанный фильм.

Фильм называется — "Дюма на Кавказе". В чём суть его — совершенно неважно, важен всего лишь один небольшой эпизод. Дюма — то ли сын, то ли отец, спорит со старым грузином — кто может выпить больше вина — француз, или грузин?

Естественно, устраивают соревнование, и пьют вино под всякие заковыристые тосты.

Дословно не помню, но звучит это приблизительно так:

— И они выпили за французов и француженок, за грузин и грузинок; за доблесть и мужество, за любовь и верность любви, за синие дали и за звёздное небо над головой….

И за каждую звезду — в отдельности….

Последнее — всем в особенности понравилось.

А звёзд в крымском ночном небе — ничуть не меньше, чем в ночном небе над горами Кавказа.

Поэтому и количество ежевечерне выпиваемого вина тут же удвоилось, или даже — утроилось.

Громче зазвучали песни у ночных костров.

Пели разное: песни бардов известных и доморощенных — про далёкие стоянки и верную любовь, про нелёгкую судьбу геолога и мужскую дружбу.

Но одна песня пользовалась особой всеобщей любовью, хотя, к геологии никакого отношения не имела: