По окончании прямого эфира младший цирик достал наручники.

— Браслеты впереди застегни, — попросил я.

— Извини, не положено. Нам же потом влетит, — замялся технарь. — У нас только один наручники впереди носил.

— Это который?

— На «ш», — шепнул белобрысый, рефлекторно оглянувшись по сторонам.

— Шенгелия, что ли?

— Ага. Сам жирный, руки короткие, за спиной не сходились, — усмехнулся чернявый.

— Ну тогда в следующий раз у меня тоже не сойдутся.

Перед стеклянной тумбой с Марьей Васильевной, загораживая проход, толпились трое в подбитых кожей алясках, «как у Путина», с дорогими телефонами и барсетками.

— Пропустите человека, — промычал крайний, скользнув по мне липко-шершавым взглядом. В его руке корки с бордовой обложкой отливали золотом «ФСБ России».

…В камере шла готовка. Олег кашеварил солянку с колбасой, которая зашла к нему накануне. Запах из чайника шел довольно странный, Олигарх уверял, что это тонкие нотки восточных специй.

— Обожаю восточную кухню. — Олег как мог отвлекал наше внимание от зловонного чайника. — Ах, как меня в Узбекистане принимали. Какой плов, какие девочки, вах, вах, вах! Олег-джаном все звали. Такое уважение!

— Знал бы ты, Олежа, что такое джан, ты бы сейчас не хвастался, — прищурился Серега.

— Это же как его… дорогой, — растерялся Олигарх.

— Не надо строить иллюзий. Никому об этом больше не говори. Это здесь тюрьма — не тюрьма, а на общем кому скажешь и все: конечная остановка — сквер Большого театра.

Блюдо было готово. Настораживала только пряная вонь, по уверению Олигарха, смесь имбиря с хмели-сунели, и зеленоватая масляная пленка, затянувшая варево.

— Володя, ты уверен, что это полезно? — вполголоса обронил Жура, дабы не огорчать усердного повара.

— Все полезно, что в тебя полезло, Сереня, — обнадежил его Сергеич, доставая свою шленку.

— Ну, как? — восторженно-ожидательно вопросил Олег, когда все сняли пробу.

— Непривычный вкус, — вежливо уклонился я, вылавливая из зеленой бурды куски колбасы, почему-то приобретшей бледно-салатовый оттенок.

— Может, добавочки, тут еще много осталось, — с хозяйским радушием угощал Олег, пытаясь воодушевить нас собственным примером.

— Спасибо, наелись, — дружно отказались мы.

Гастрономический эффект не заставил долго ждать. Первым приступ тошноты ощутил Сергеич, потом стало выворачивать всех остальных. Если я, Жура и Олег отделались обильной рвотой, то у Кумарина налицо были все признаки тяжелой интоксикации, подкосившей его на несколько дней.

— Ну, че, Лысый, довыделывался?! Такого человека отравил, — зашипел Жура, когда

Сергеич наконец заснул. — Ну, и нас в довесок.

— Олег, что за дрянь ты заварил? — поддержал я Серегу.

— Колбаса как колбаса, соевая, наверное, — пожал плечами Олигарх.

— Слышь, Олигарх, а какого хрена она у тебя соевая? Хозяин заводов-газет-пароходов… Олег.

— Жена, когда покупает, откуда может знать — соевая или не соевая, — оправдывался

— Как откуда?

— Ну, колбаса же запечатанная продается, как она ее попробует?

— Слышь, Лысый, ты в натуре дебил или над нами решил поглумиться? Хотя если ты такой дебил, то откуда у тебя столько бабла?

— Олег, может, тебе жена мелко мстит за все твои измены? — смеяться было и трудно, и больно.

— Мелко?! Чуть всей хатой не преставились! — шепотом заревел Жура. — Хотя, пожалуй, вряд ли она будет мстить ассиметрично.

— Хрен угадал! — огрызнулся Олег.

— Да не переживай ты так, Олигарх. — Серега дружески похлопал его по плечу. — Если у мужа не будет рогов, чем же он будет фигачить врагов!

Не успели рассосаться новогодние праздники, как вокруг нашей камеры начались масштабные маневры. В первый же рабочий день — четырнадцатого января Журу вызвали к операм, которые в очередной раз потребовали от него дать показания, что Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и сыграть ею в футбол. В случае отказа от показаний опера обещали возбудить против Журавского дело по факту вымогалова у бывшего сокамерника Бессонова. О всех деталях состоявшегося разговора Жура сразу же поведал Сергеичу.