Дрожащими руками продавщица начинает обрезать с палок колбасы веревки и хвосты.

– Да не дергайся, - успокаиваю ее, - вешай так.

– Не положено, - заикается она и с опаской поглядывает на меня. Читаю в ее глазах, что я либо из народного контроля, либо из желтого дома. По моему виду скорее последнее.

– Дедуля, - окликает меня смешливая продавщица из молочного отдела, - а зубки есть? Колбаска-то выдержанная, каменная. Помягче бы взял.

– А какая варенка есть?
– спрашиваю.

– Вареная?
– переспрашивает моя продавщица из колбасного.
– Отдельная, любительская, маточная, докторская...

– Хорошо. Взвесишь один. Докторской.

– Килограмм?

– Батон.

Продавщица тянется за варенкой, в надежде, что сумасшедший забыл о копченой колбасе, но я ее останавливаю.

– После того, - говорю, - как отпустишь то, что я заказал.

В общем, взвесила она мне все. Продавцы из соседних отделов поперевешивались через прилавки, глядят на меня во все глаза, перешушукиваются.

– А окорок, - спрашиваю, - сырокопченый?

– Сырокопченый.

– Взвесь.

– Весь?
– кажется начинает меня понимать продавщица.

– Весь.

В соседних отделах стали прыскать в кулаки. "Ничо-ничо, - думаю себе, погляжу на вас через сорок лет, как вы засмеетесь". Особенно та, смешливая, из молочного отдела. Уж больно она на бабку, торговавшую сегодня на рынке петуховской мутней, похожа.

Разновесов у продавщицы не хватало, и она сбегала к мяснику.

В общем, набил я в рюкзак килограммов тридцать. Аж на восемьдесят шесть рублей двадцать одну копейку. Бросил девять червонцев и пошел к молочному отделу.

– А сдачу?!
– чуть не взвилась продавщица.

Хотел сказать: "Тебе на чай", - но, увидел ее лицо, понял - в морду швырнет. Пришлось вернуться и забрать все до копейки.

– Сыру, - сказал я в молочном.
– Швейцарского.

– Круг?
– хихикает продавщица.

– Круг.

Пришлось и этой сбегать к мяснику.

Купил еще здесь по пять банок сгущенки: просто сгущенки, сгущенки с квфе и сгущенки с какао. Подумал и приобрел, поллитровую банку сметаны. Хотел тут же выпить, но она, зараза, застыла в банке так, что пальцем еле провернул. Во, гады, жили! И чего им не хватало?

В винном глаза разбежались, но я их собрал вместе и взял три батла "Столичной". По три ноль семь. Взял бы еще винишка марочного, но в рюкзаке уже места не было. Впрочем, проходя мимо кондитерского, вспомнил о клапане и карманах рюкзака и заполнил их развесным шоколадом. Дорогим, зараза! По шесть шестьдесят за кэгэ.

Провожаемый глазами всего коллектива магазина, борющегося за звание ударника социалистического труда, я вышел из гастронома, сел на ступеньки и умял полбуханки ситного, выменянного у меня на рынке за зажигалку, банку сметаны за восемьдесят четыре копейки и полбатона докторской. Не знаю, то ли пиво хмыреныша вышибло из меня все калории синтет-пищи, то ли изобретатель наврал, но колбаса пошла за милую душу. Вообще-то хотелось копченки, но я здраво рассудил, что вначале нужно сожрать то, что может испортится. Умял бы еще, да под "Столичную", которую чуть было не распечатал, но тут увидел чапающего по улице мента и быстро ретировался.

В соседний универмаг.

Вот уж где я разгулялся! Купил себе майку, трусы (пять лет не одевал ни того, ни другого), десять пар носков (сколько можно на босу ногу ходить), две байковые рубахи, костюм в полоску, туфли на микропоре, габардиновый плащ, клетчатое кашне и, в довершение всего, шляпу. И все это удовольствие за сто шестьдесят три рэ ноль семь коп.

Переоделся в примерочной, глянул на себя в зеркало и выпал в осадок. Борода нечесана, лохматая, на голове копна замусоленных волос - не зря меня здесь все дедом кличут.

Одним словом, поплелся я после универмага в парикмахерскую. Всего пару часов здесь, а достал меня вид людей, таких опрятных, ухоженных. Захотелось и мне быть похожим на них.

Зашел я в салон, грохнул рюкзак на пол рядом с креслом, сел. Подходит парикмахер и, вытаращив глаза, смотрит на меня.

– Что делать будем?
– спрашивает.

– Педикюр, - ехидничаю.

У него и челюсть отпала. Не знает, что это. Едрена феня, никакой цивилизации!

– А что можешь предложить?
– спрашиваю.

– Постричь, побрить, подеколонить... Жалко мне бороду стало, но вспомнил хмырей и решился.

– И то, и другое, и третье.

– Стричься как будем: бокс, полубокс, полька?

– А это как?

Парикмахер опять глаза выпучил.

– Под бокс - это, как я, - говорит. Глянул на него. От макушки до лба латка волос коротким ежиком, а все остальное - под нулевку.

– А полубокс - это только на макушку, или на лбу?
– спрашиваю.

Парикмахер совсем чумеет.

– Это, - говорит, - как вашего соседа.