– Швейцер!
– у отца Таврикия еще оставались смутные подозрения. Ступайте к доске! Изобразите то, что я сейчас объяснил, в графическом виде.

Швейцер поклонился и принял мел.

Уверенными, размашистыми штрихами он начертил оси координат. Таврикий, довольный его движениями, стоял за спиной и молча смотрел, как доска покрывается кривыми значками. Швейцер украдкой посмотрел на настенные часы: еще две минуты - и в коридоре зазвучит запись церковного хора: большая перемена. Он никогда не понимал, почему сугубо светское образование должно сопровождаться ангельским пением, но это непонимание происходило исключительно из того факта, что Швейцер - как и никто из его сверстников никогда не задавался подобным вопросом.

– Очень хорошо, - послышался голос отца Таврикия.
– Не знаю, Швейцер, чем занята ваша голова, но материалом вы владеете блестяще.

Швейцер опять поклонился - отрывисто, так что каштановая прядь упала ему на глаза. Он откинул ее гордым взмахом головы, и учитель подумал, что чрезмерная грациозность жестов не слишком желательна в закрытом заведении для молодых людей. В это мгновение грянул хор, возвещая свободу и сообщая Швейцеру новую привлекательность.

Отец Таврикий решил упредить соблазн и не задерживать класс.

– Свободны, - бросил он, вытирая руки тряпкой, от которой ладони становились еще белее, будто тронутые снежным пушком проказы.

... На перемене воспитанники прохаживались парами. Швейцер успел отозвать Коха в сторону, взял его под локоть и медленно повел в направлении гимнастического зала.

– Кох, как вы могли?
– спросил он негромко и стиснул руку товарища.

Тот притворился непонимающим:

– О чем вы? ...

– Вы прекрасно знаете, о чем! Остудину все известно. Может быть, вас кто-нибудь еще видел?

– Нет, больше никто, - облегченно ответил Кох, радуясь, что может так сказать, не покривив душой.
– Он застал меня врасплох. Я уже процеживал через вату...

Но Швейцер разгневался еще больше:

– И только? Зачем же было рассказывать? Ведь он не мог догадаться!

На это у Коха не нашлось ответа. Он с напускной веселостью пожал плечами и виновато посмотрел на Швейцера.

Какое-то время они ходили молча. Их вид говорил за себя, и всякая конспирация становилась напрасной. Даже самый слабый физиономист легко мог понять, что что-то затевается. На их счастье, в коридоре не было педагогов: во время большой перемены учителя собирались в канцелярии. Там пили чай, знакомились с последними сводками, пришедшими по секретным каналам, обсуждали утренние дела.

– Нам придется принять Остудина, - решил, наконец, Швейцер.

– Может быть, он еще откажется...

– Остудин?!
– фыркнул Швейцер.
– Только не этот. Нет, обязательно нужно, чтобы Остудин участвовал. Тогда ему придется держать язык за зубами...

Говоря так, он понимал, что его умопостроения и надежды не выдерживают критики.

– Вы слышали новость?
– Кох, меняя неприятную тему, подался к уху соседа.
– Ходят слухи, что поймали Раевского.

Швейцер остановился и вытаращил глаза:

– Да что вы говорите!

– Все уже знают и судачат. Мне сказал Вустин.

– Он что - видел его?

– В том-то и дело, что видел. Это было ранним утром, Вустин проснулся и пошел по надобности. И случайно выглянул в окно, а там...
– и Кох замолчал.

– Ну же!
– Швейцер нетерпеливо дернул его за сюртук.

– Его вели через двор, - Кох говорил еле слышно, слова тонули в церковном песнопении.
– Очень быстро. С ним были Савватий, Таврикий, доктор Мамонтов, Саллюстий и охрана, конечно. Они держали его под прицелом.

– Это меняет все дело!
– пробормотал Швейцер.
– Теперь нам не дадут ступить ни шагу. Наверно, придется отменить сходку.

– Да полно!
– огорчился Кох.
– Никто ничего не пронюхает. Не выставят же они посты в клозете. Будем заходить с интервалами в полчаса, в разные кабинки, а плошку - ногой, под перекрытия...

Но его товарищ был занят другими мыслями.

– Вы говорите, ранним утром, - произнес он задумчиво.
– Почему же нам не объявили? Случай-то исключительный! Вы помните, чтоб кто-нибудь убегал?

– Столько же, сколько и вы. Это же было до нас! Только сплетни.

– Верно, только сплетни. Два случая, и в обоих - как в воду канули. А на собрании сказали, что ими завладел Враг. Никто и не подумал усомниться.

– Так вы думаете...
– Кох сообразил только сейчас.
– Вы считаете, что их... тоже так, как Раевского, тайно...

Швейцер очнулся:

– Слушайте, Кох! Самое ужасное, что я говорю об этом с вами, - он сделал ударение на последнем слове.
– Не обижайтесь, но ваша способность хранить секреты превращает вас в опасного собеседника. Я ничего не считаю. Возможно, что здесь совсем другой случай. Может быть, нам сообщат после... за трапезой или в проповеди. Я не исключаю, что Вустину вообще все это приснилось. Или он попросту лжет... . За ним такое водится. Вы знаете, о чем он мне недавно рассказывал?