– Как, ты бьешь каждый год по три?
– проговорил он, не могши еще прийти в себя.

– Бью-с!
– отвечал, покраснев, Вакорин.

– Бьешь?
– проговорил опять Саврасов.

– Бью-с!
– повторил еще раз Вакорин.

– Бьешь?
– заревел уже с вспыхнувшим, как зарево, лицом оскорбленный честолюбец и схватил Вакорина за шивороток.

Хозяин и гости подбежали к ним.

– Ну, полноте, бросьте его!
– унимали они Саврасова.

– Дурак! Ну, где ты бьешь?
– увещевал Вакорина исправник.

– Бью, батюшка, - повторил он и тому.

– Господа! Возьмите его у меня; иначе я его задушу!
– сказал Саврасов, отбрасывая от себя Вакорина.

– Что хотите, то и извольте делать, а что бивал, - не унимался бедняк, утирая с лица катившийся пот.

– Ну, так пошел же вон!
– крикнул на него уж и хозяин, выведенный из терпения такою ложью.

– Я уйду, сударь, уйду!
– говорил Вакорин и пошел.

– Я тебе теперь, каналья, кости оглоданной не дам, - вскричал Саврасов, выбегая вслед за ним.

– И я тоже, и я!
– повторял хозяин.

Вакорин бледнел, делал из лица препечальнейшую мину.

В лакейской его стал было даже лакей уговаривать:

– Полноте, Петр Гаврилыч, потешьте господ; скажите, что неправду сказали.

– Что мне тешить-то? Бивал сколько раз!
– отвечал ему Вакорин.

Лакей на это не стерпел и плюнул.

– Фу ты, господи боже мой!
– проговорил он.

Господа между тем рассуждали о наглом лжеце в гостиной.

– Каков каналья, а? Каков?
– кричал Саврасов на весь дом.

Его мелков самолюбьишко было страшно оскорблено. Недели через две он по наружности как бы и простил Вакорина, стал даже принимать его к себе в дом, но в душе питал против него злобу. Раз... это уж было у самого Саврасова, тоже собралось дворянство, в том числе два брата Брыкины. Еще покойный отец этих господ рассказывал, что поехал он однажды ночью через Галичское озеро вдруг трах, провалился в прорубь; дыханье, разумеется, захватило; глаза помутились; только через несколько секунд дышать легче - глядит, тройка его выскочила в другую прорубь - и полнехоньки сани рыбы зачерпнулись в озере. Другой раз заговорили о храме Петра в Риме. "Что это такое за важность этот храм!
– воскликнул Брыкин.
– Говорят, велик он очень! Вздор! Велик сравнительно, потому что вся-то Италия с нашу губернию. Ну, а как наша матушка Россия раскинулась, так что ни построй, все мало. Вот у нас приход или, лучше сказать, приходишко; выстроили церковь - так псаломщик за всенощной с клироса на клирос на жеребенке верхом ездил".

– Батюшка!
– воскликнул при этом укоризненно даже один из сыновей.

– А длина церкви велика ли?
– спросил кто-то из слушателей.

– Длина?
– отвечал несколько опешенный замечанием сына старик.
– Длина сажени три.

Так он врал, и все его слушали и даже почти верили ему, потому что тысяча душ была у него. Сынки тоже пошли по нем. В настоящее собрание один из них рассказывал: "Стали, говорит, мы спускаться с Свиньинской горы, ведь вы знаете, это стена, а не гора... что-то одна из лошадей плохо спускала - понесли. Заднее колесо заторможено было - однако, пи, пи, пи! ничего не помогает; я, делать нечего, говорю брату - мы с ним сидели на передней лавочке, а жены наши на задней: "Давай, говорю, тормозить передние колеса"; нагнулись: я на одну сторону - он на другую, взяли колеса в наши лапки - на один камень колесо наскочит, на другой - в рытвину сухую попадет; смотрим, лошади наши уж не несут, а везут коляску".

– И я заторможу колесо, - отозвался вдруг черт знает с чего и для чего Вакорин, тоже тут присутствовавший.

Глаза хозяина загорелись бешенством.

– Ты затормозишь?
– спросил он.

– Я-с.

– Да ты, каналья, не только коляску, а одну лошадь на беговых дрожках обеими твоими скверными руками и ногами не остановишь!
– прошипел он.

– И так остановлю-с.

– Остановишь? Люди!
– Саврасов хлопнул в ладоши.

Вбежали люди.

– Сейчас заложить серого в беговые дрожки. Останавливай!
– обратился он к Вакорину.

Тот только уже улыбался.

Лошадь была заложена и приведена к крыльцу. Все гости и хозяин вышли туда.

– Посмотрим, посмотрим!
– говорили самолюбиво братья Брыкины.

Вакорин, как обреченный на казнь, шел впереди всех.

– Как же ты остановишь?
– спрашивали его некоторые из гостей, которые были подобрее.

– А вот как, - отвечал Вакорин, ложась грудью на дрожки и сам, кажется, не зная хорошенько, что он делает, - вот руки сюда засуну, а ноги сюда! сказал он и в самом деле руки засунул в передние колеса, а ноги в задние.

– Отпускай!
– крикнул он каким-то отчаянным голосом державшему лошадь кучеру.

Тот отпустил. Лошадь бросилась, колеса завертелись; Вакорин как-то одну ногу и руку успел вытащить, дрожки свернулись набок, лошадь уж совсем понесла, так что посланный за нею верховой едва успел ее остановить.

Вакорин лежал под дрожками.

– Вставайте!
– сказал подъехавший к нему верховой.

– Немного, проклятая, наскакала - остановил же!
– сказал Вакорин и хотел было подняться, но не мог: у него переломлена была нога.