UR.ANUS
Стихотворения (1927)
вернуться

Маяковский Владимир Владимирович
Шрифт:

ПОСМОТРИМ САМИ, ПОКАЖЕМ ИМ

Рабочий Москвы, ты видишь везде: в котлах — асфальтное варево, стропилы, стук и дым весь день, и цены сползают товаровы. Союз расцветет у полей в оправе, с годами разделаем в рай его. Мы землю завоевали и правим, чистя ее и отстраивая. Буржуи тоже, в кулак не свистя, чихают на наши дымы. Знают, что несколько лет спустя — мы — будем непобедимы. Открыта шпане буржуев казна, хотят, чтоб заводчик пас нас. Со всех сторон, гулка и грозна, идет на Советы опасность. Сегодня советской силы показ: в ответ на гнев чемберленский в секунду наденем противогаз, штыки рассияем в блеске. Не думай, чтоб займами нас одарили. Храни республику на свои гроши. В ответ Чемберленам взлетай, эскадрилья, винтами вражье небо кроши! Страна у нас мягка и добра, но землю Советов — не трогайте: тому, кто свободу придет отобрать, сумеем остричь когти.

ИВАН ИВАНОВИЧ ГОНОРАРЧИКОВ

(Заграничные газеты печатают безыменный протест русских писателей.)

Писатель Иван Иваныч Гонорарчиков правительство советское обвиняет в том, что живет-де писатель запечатанным ларчиком и владеет замок обцензуренным ртом. Еле преодолевая пивную одурь, напевает, склонясь головой соловой: — О дайте, дайте мне свободу слова.— Я тоже сделан из писательского теста. Действительно, чего этой цензуре надо? Присоединяю голос к писательскому протесту: ознакомимся с писательским ларчиком-кладом! Подойдем к такому демократично и ласково. С чего начать? Отодвинем товарища Лебедева-Полянского и сорвем с писательского рта печать. Руки вымоем и вынем содержимое. В начале ротика — пара антисоветских анекдотиков. Здесь же сразу, от слюней мокра, гордая фраза: — Я — демократ! — За ней — другая, длинней, чем глиста: — Подайте тридцать червонцев с листа! — Что зуб — то светоч. Зубовная гниль, светит, как светят гнилушки-огни. А когда язык приподняли робкий, сидевший в глотке наподобие пробки, вырвался визг осатанелый: — Ура Милюкову, даешь Дарданеллы! — И сразу все заорали: — Закройте-ка недра благоухающего ротика! — Мы цензурой белые враки обводим, чтоб никто не мешал словам о свободе. Чем точить демократические лясы, обливаясь чаями до четвертого поту, поможем и словом свободному классу, силой оберегающему и строящему свободу. И вдруг мелькает мысль-заря: а может быть, я и рифмую зря? Не эмигрант ли грязный из бороденки вшивой вычесал и этот протестик фальшивый?!

МУСКУЛ СВОЙ, ДЫХАНИЕ И ТЕЛО

ТРЕНИРУЙ С ПОЛЬЗОЙ ДЛЯ ВОЕННОГО ДЕЛА

Никто не спорит: летом каждому нужен спорт. Но какой? Зря помахивать гирей и рукой? Нет! Не это! С пользой проведи сегодняшнее лето. Рубаху в четыре пота промочив, гол загоняй и ногой и лбом, чтоб в будущем бросать разрывные мячи в ответ на град белогвардейских бомб. Нечего мускулы зря нагонять, не нам растить «мужчин в соку». Учись вскочить на лету на коня, с плеча учись рубить на скаку. Дача. Комсомолки. Сорок по Цельсию. Стреляют глазками усастых проныр. Комсомолка, лучше из нагана целься. И думай: перед тобой лорды и паны. Жир нарастает тяжел и широк на пышном лоне канцелярского брюшка. Служащий, довольно. Временный жирок скидывай в стрелковых кружках. Знай и французский и английский бокс, но не для того, чтоб скулу сворачивать вбок, а для того, чтоб, не боясь ни штыков, ни пуль, одному обезоружить целый патруль. Если любишь велосипед — тоже нечего зря сопеть. Помни, на колесах лучше, чем пеший, доставишь в штаб боевые депеши. Развивай дыханье, мускулы, тело, не для того, чтоб зря наращивать бицепс, а чтоб крепить оборону и военное дело, чтоб лучше с белым биться.

НАГЛЯДНОЕ ПОСОБИЕ

Вена. Дрожит от рева медного. Пулями лепит пулеметный рокот… Товарищи, не забудем этого предметного урока. Просты основания этой были. Все ясно. Все чисто. Фашисты, конечно, рабочих убили,— рабочие бросились на фашистов. Кровью черных земля мокра, на победу растим надежду! Но за социал-демократом социал-демократ с речами встали между. — Так, мол, и так, рабочие, братцы…— стелятся мягкими ковёрчиками. — Бросьте забастовку, бросьте драться, уладим все разговорчиками.— Пока уговаривали, в окраинные улицы вступали фашистские войска,— и вновь револьверное дульце нависло у рабочего виска. 57 гробов, а в гробах — убитые пулями черных рубах. Каждый театр набит и открыт по приказу бургомистра, эсдека Зейца. Дескать, под этот рабочий рыд лучше еще оперетты глазеются. Партер сияет, весел и чист, и ты, галерочник, смотри и учись. Когда перед тобою встают фашисты, обезоруженным не окажись ты. Нечего слушать рулады пенья эсдечьего. Во всех уголках земного шара рабочий лозунг будь таков: разговарий с фашистами языком пожаров, словами пуль, остротами штыков.

ПИВО И СОЦИАЛИЗМ

Блюет напившийся. Склонился ивой. Вулканятся кружки, пену пепля. Над кружками надпись: «Раки и пиво завода имени Бебеля». Хорошая шутка! Недурно сострена! Одно обидно до боли в печени, что Бебеля нет,— не видит старина, какой он у нас знаменитый и увековеченный. В предвкушении грядущих пьяных аварий вас показывали б детям, чтоб каждый вник: — Вот король некоронованный жидких баварий, знаменитый марксист-пивник.— Годок еще будет временем слизан — рассеются о Бебеле биографические враки. Для вас, мол, Бебель — «Женщина и социализм», а для нас — пиво и раки. Жены работающих на ближнем заводе уже о мужьях твердят стоусто: — Ироды! с Бебелем дружбу водят. Чтоб этому Бебелю было пусто! — В грязь, как в лучшую из кроватных мебелей, человек улегся под домовьи леса,— и уже не говорят про него — «на-зю-зю-кался», а говорят — «на-бе-бе-лился». Еще б водчонку имени Энгельса, под имени Лассаля блины,— и Маркс не придумал бы лучшей доли! Что вы, товарищи, бе-белены объелись, что ли? Товарищ, в мозгах просьбишку вычекань, да так, чтоб не стерлась, и век прождя: брось привычку (глупая привычка!) — приплетать ко всему фамилию вождя. Думаю, что надпись надолго сохраните: на таких мозгах она — как на граните.

ГЕВЛОК ВИЛЬСОН

Товарищ, вдаль за моря запусти свое пролетарское око! Тебе Вильсона покажет стих, по имени — Гевлока. Вильсон представляет союз моряков. Смотрите, владыка моря каков. Прежде чем водным лидером сделаться, он дрался с бандами судовладельцев. Дрался, правда, не очень шибко, чтоб в будущем драку признать ошибкой. Прошла постепенно молодость лет. Прежнего пыла нет как нет! И Вильсон в новом сиянии рабочим явился. На пост председательский Вильсон воссел. Покоятся в креслах ляжки. И стал он союз продавать во все тяжкие. Английских матросов он шлет воевать: — Вперед, за купцову прибыль! — Он слал матросов на минах взрывать,— и шли корабли под кипящую водь, и жрали матросов рыбы. Текут миллиарды в карманы купцовы. Купцовы морды от счастья пунцовы. Когда же матрос, обляпан в заплаты, пришел за парой грошей — ему урезали хвост от зарплаты и выставили взашей. Матрос изумился: — Ловко! Пойду на них забастовкой.— К Вильсону — о стачке рядиться. А тот — говорит о традициях! — Мы мирное счастье выкуем, а стачка — дело дикое.— Когда же все, что стояло в споре, и мелкие стычки, и драчки, разлились в одно огромное море всеобщей великой стачки — Гевлок забастовку оную решил объявить незаконною. Не сдерживая лакейский зуд, чтоб стачка жиреть не мешала бы, на собственных рабочих в суд Вильсон обратился с жалобой! Не сыщешь аж до Тимбукту такого второго фрукта! Не вечно вождям союзных растяп держать в хозяйских хлевах. Мы знаем, что ежедневно растет крыло матросов левых. Мы верим — скоро английский моряк подымется, даже на водах горя, чтоб с шеи союза смылся мистер Гевлок Вильсон.

ЧУДЕСА!

Как днище бочки, правильным диском стояла луна над дворцом Ливадийским. Взошла над землей и пошла заливать ее, и льется на море, на мир, на Ливадию. В царевых дворцах — мужики-санаторники. Луна, как дура, почти в исступлении, глядят глаза блинорожия плоского в афишу на стенах дворца: «Во вторник выступление товарища Маяковского». Сам самодержец, здесь же, рядом, гонял по залам и по биллиардам. И вот, где Романов дулся с маркёрами, шары ложа под свитское ржание, читаю я крестьянам о форме стихов — и о содержании. Звонок. Луна отодвинулась тусклая, и я, в электричестве, стою на эстраде. Сидят предо мною рязанские, тульские, почесывают бороды русские, ерошат пальцами русые пряди. Их лица ясны, яснее, чем блюдце, где надо — хмуреют, где надо — смеются. Пусть тот, кто Советам не знает цену, со мною станет от радости пьяным: где можно еще читать во дворце — что? Стихи! Кому? Крестьянам! Такую страну и сравнивать не с чем, — где еще мыслимы подобные вещи?! И думаю я обо всем, как о чуде. Такое настало, а что еще будет! Вижу: выходят после лекции два мужика слоновьей комплекции. Уселись вдвоем под стеклянный шар, и первый второму заметил: — Мишка, оченно хороша — эта последняя была рифмишка.— И долго еще гудят ливадийцы на желтых дорожках, у синей водицы.

МАРУСЯ ОТРАВИЛАСЬ

Вечером после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцент, должны называть его «Боб»…

«Комс. правда»

В Ленинграде девушка-работница отравилась, потому что у нее не было лакированных туфель, точно таких же, какие носила ее подруга Таня…

«Комс. правда»