Зачем. Я его не забуду до конца своих дней.

Мы не успели опомниться, как он сиганул в кузню, отыскал давно готовый острый меч, что ждал заказчика, боявшегося приехать в Рафалу из-за слухов о пропавших без вести. Выбежал с ним на угасающий свет и, глядя на закат, простонал что-то непонятное, а потом вонзил клинок себе в грудь — в то самое место, где прилип листочек, когда он из леса пришел, вымазанный в крови скорпии.

Все и закончилось.

Или нет, не все. Наутро мы отправились в лес — хотели собрать окаменевших, чтобы похоронить по-человечески. Не удержались, зашли в лощину, хотя Алистар просил этого не делать… Его с нами не было — ночью бродяга исчез, и след простыл. Ну вот, зашли мы. Она там лежала.

Красивая такая.

Белая, мраморная. Будто прилегла на кочку в чем мать родила да так и заснула.

Эх… жарко от костра-то. Ты уж не пугайся, я капюшон сниму. Вспотел как мышь.

Чего вздрогнул?

Страшно? А сидеть почти рядом, значит, было не страшно? Хе-хе.

Змеева проказа, дело рук Пагубы… Кого не сожрет в первый же месяц, тех гложет неторопливо, год за годом. Хотя вряд ли мы тут несколько лет продержимся, крысы рано или поздно закончатся, а дальше… Старый князь Минчунский выставил караул на тракте и на всех лесных дорогах, по которым раньше бандиты шастали. В Вултуре и Долне про нас тоже знают — передали, что вызвали колдунов, и те нашпиговали каждую кочку заклинаниями, не дающими пройти без спросу, уничтожающими любые миазмы вместе с теми, кто их несет. В Нотте, наверное, толком не готовы, у них денег на колдунов точно нету, но мы в Нотту не пойдем — там у половины города родня, мы не звери какие-нибудь. Уж как-нибудь разберемся сами.

Я вот думаю: зря мы сунулись в лощину. Не надо было на нее такую смотреть.

Там и подцепили проклятие, видать.

Надо было мне тогда…

Эх, ладно. Спасибо за вино.

Согрелся? Отдохнул? Ступай своей дорогой и радуйся, что она у тебя есть.

А я… я тут посижу.

Что-то вновь происходит со временем.

Оно начинает спотыкаться, а потом замирает.

Кира видит дом змеев снаружи и вблизи, каким еще ни разу его не видела. Он приближается, и в четырех высоких окнах проступают четыре похожих витража: огромное дерево, объявшее корнями Землю, а кроной — Небо, в котором одновременно со звездами сияют лики Луны и Солнца. На крайнем левом витраже в корнях притаился черный балаур, с надеждой подняв треугольную башку и глядя на ветви; на соседнем он вскарабкался до середины ствола, обвил его своим неимоверно длинным чешуйчатым телом. На третьем, по другую сторону от входа, чудище поглощает ствол целиком, а на четвертом — вольготно расположилось на ветвях, разинуло пасть на потускневшее Солнце, чьи черты исказились от ужаса.

В конце концов, понимает Кира, все сгинет в бездонной утробе.

Оштоба летит все быстрее, до свиста в ушах. Дьюла выпрямляется, расправляет плечи и разводит руками, — что он делает, думает Кира, не в силах разомкнуть губ и задать вопрос, который все равно тотчас же унесет куда-то назад, а потом понимает что. Земляной балаур врезается в четвертый витраж, выставив рога, и осколки стекла радужным вихрем устремляются во

, но ни один ее не задевает.

И все же от страха Кира закрывает глаза. Вместо

она видит перед собой страницы колоссальной книги — или, может быть, сама превращается в нечто маленькое, размером с пылинку, неспособную даже осознать протяженность пергаментной плоскости, покрытой рядами символов. Она не понимает ни слова из тех, что начертаны на этих страницах, потому что вместо букв — причудливые значки, напоминающие то людей — воинов с пиками, сеятелей с плугами, книжников с фолиантами, — то чудовищ, в основном змееподобных. А рядом — хорошо знакомые ей персонажи в виде черно-золотых миниатюр: кудрявый юноша с темными руками, мужчина постарше, составленный из двух половинок, темной и светлой, и еще один — полностью темный силуэт с тремя блестящими глазами.

Страницы с шелестом приходят в движение — будто их начинает листать невидимая рука, — и символы неведомого алфавита сливаются с рисунками, виньетками, маргиналиями и прочим в поток бессмысленного смысла, который и превращается в ветер, дующий прямо в лицо. Кира жмурится — опять? — и ей кажется, что она сама вот-вот рассыплется на буквы и многоточия.

Кто-то действительно распадается, но не она и не Дьюла Мольнар.

Кто-то…

Во

вспыхивает золотистый огонек, и что-то легонько толкает ее в спину. Она делает шаг вперед, открывает глаза и понимает, что стоит в той самой комнате без стен, пола и потолка, спиной к камину, как будто сошла с каминной полки, слившись с механической плясуньей. Младший в небрежно завязанном на талии черном шелковом халате встает из кресла ей навстречу, но его ласковая и слегка растерянная улыбка мгновенно исчезает. Распахивается третий глаз на лбу. Змей, мгновение назад спокойный и расслабленный, превращается в дикое существо, готовое к прыжку.

— Ты… — выдыхает он, темнея лицом и глядя мимо Киры. Его челюсти выдвигаются вперед, зубы удлиняются; каждый зуб — острый клык. — Ш-ш-ш… Я знал, что в конце концов ты все-таки пробереш-ш-шься в наш-ш-ш дом. Ш-ш-ш… Но почему именно сегодня?..

— Потому что ты из всех братьев самый невезучий, — раздается позади тихий голос Дьюлы Мольнара, и граманциаш, шагнув вперед, взмахом руки велит Кире отойти, спрятаться за камин. Она не знает, каким образом этот приказ кажется таким понятным, но подчиняется мгновенно.

Младший стремительно чернеет, теряет человеческий облик — таким она его еще ни разу не видела. Он вырастает в три… пять раз, и колоссальные размеры комнаты уже не кажутся такими несообразными. Голова уменьшается, спина изгибается книзу, руки в пластинах брони упираются в пол, а из хребта вырастают одна… две… три… четыре пары тонких конечностей, оканчивающихся острыми когтями. Через несколько ударов сердца перед Дьюлой стоит огромная сколопендра с ликом, на котором сверкают белизной клыки и пылают три глаза.