Свое задание Гумилев выполнил блестяще - привезенные им экспонаты легли в основной африканский фонд Музея этнографии в Петербурге.

...Есть Музей этнографии в городе этом,

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его...

...Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез...

Вернувшись из Африки, Гумилев снял комнату на Васильевском острове. Снова в Тучковом переулке - "вторая тучка". В Царское приезжал лишь по праздникам.

Вышел "Гиперборей" с пьесой Гумилева "Актеон", которую он написал после возвращения из Африки.

Возобновились заседания "Цеха Поэтов".

Можно предположить, что на каждом заседании Гумилев старался, чтобы "Цех" и группа акмеистов официально были равны и воспринимались как совершенно самостоятельные, независимые группировки. Все время повторялось, что "Цех" - свободная от всяких групп и партий организация, общество, где самое важное - свободные беседы о творчестве, об искусстве, где признаются и уживаются различные точки зрения. Тем не менее конечно же каждый раз Гумилев высказывался совершенно определенно в защиту акмеизма, он использовал любую трибуну для пропаганды своих взглядов, доказательств своих поэтических принципов. Идея нуждалась в обосновании и в практическом освоении - Гумилев на слушателях проверял твердость и оригинальность своих аргументов.

Анна Ахматова: "И если Поэзии суждено цвести в 20-м веке именно на моей Родине, я, смею сказать, всегда была радостной и достоверной свидетельницей...И я уверена, что еще и сейчас мы не до конца знаем, каким волшебным хором поэтов обладаем, что русский язык молод и гибок, что мы еще совсем недавно пишем стихи, что мы их любим и верим им".

Гумилев был уже далек от Вяч. Иванова - сила обаяния иссякла, удивление талантом, магией мастерства уступила место спокойному анализу творчества. Многое уже Гумилев не принимал в его творчестве, но тем не менее почтение к мастерству, глубине интеллектуального постижения мира и искусства конечно же осталось, и кроме того, никогда личная неприязнь не была для Гумилева поводом для сведения творческих счетов. Гумилев всегда был в творчестве выше своих личных симпатий и антипатий - он пытался по крайней мере остаться справедливым, вдумчиво отнестись к трудам тех людей, с которыми у него не было душевной близости.

Вернувшись из африканской экспедиции, Гумилев стремится наверстать упущенное: не пропускает ни одного интересного события в городе - концерта, литературного вечера, спектакля, не отказывается ни от одной встречи и пирушки, он всегда считал, что все, что дарит нам случай, - богатство для поэта. Случайная улыбка, разговор о пустяках, прогулки, мучительные бессонницы - все для поэта благо и благодать.

>

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

29.01.1926

АА: "...стремление Николая Степановича к серьезной работе нашло почву в "Цехе". Там были серьезные, ищущие знаний товарищи-поэты: Мандельштам, Нарбут, которые все отдавали настоящей работе, самоусовершенствованию.

Городецкий сблизился с Николаем Степановичем осенью 1911г.
– перед "Цехом", незадолго. Весной 1911г. с Городецким у Николая Степановича не было решительно ничего общего и никаких отношений. Интересно следить за датами собраний "Цеха": с одной стороны - количество собраний в первом, втором, третьем году (сначала 3 раза, потом 2 раза в месяц, а потом и еще реже). С другой стороны, видно, что собрания у Городецкого перестали бывать.

"Нимфа", как ее звали, жена Городецкого Анна Алексеевна, искала развлечений, веселья, и конечно же такие собрания с казавшимися ей скучными и неинтересными людьми, как Николай Степанович, Мандельштам, например, были ей не по душе..."

Сергей Городецкий, пожалуй, интересовал Гумилева больше, чем кто-либо в тот год. Люди столь различные оказались волею судьбы вместе - их объединила общая идея, желание следовать новым принципам в искусстве, создавать свои, новые традиции и ломать устоявшиеся мнения.

Георгий Иванов писал, что, как правило, сходятся только крайности и только этим можно объяснить этот странный союз.

Началось знакомство, вероятно, в 1908г.: Гумилев был приглашен участвовать в альманахе Городецкого "Кружок молодых", а в 1909г. Гумилев пригласил Городецкого участвовать в журнале "Остров". Дружбы и привязанности душевной не возникло, осталось - знакомство, более того, Гумилев довольно резко говорил о Городецком, а Городецкий язвительно отозвался о сборнике "Жемчуга", написав рецензию по псевдонимом Росмер37.

И тем не менее в 1911г., после возвращения Гумилева из Абиссинии, они сблизились. "Городецкий, - говорила Ахматова, - искал в то время очередной спасательный круг".

Гумилев, конечно же, понимая различие характеров и темпераментов, стремился объяснить самому себе, что же их сблизило, что ему понравилось в этом человек, что ему было интересно в нем. В его творчестве Гумилев ищет ответ и вот как объясняет свой интерес:

"Сергея Городецкого невозможно воспринимать только как поэта. Читая его стихи, невольно думаешь больше, чем о них, о сильной и страстной и вместе с тем по-славянски нежной, чистой и певучей душе человека, о том расцвете всех духовных и физических сил, который за последнее время начинают обозначать словом "акмеизм". Гордость без высокомерия и нежность без слезливости, из этих элементов сплетается творчество Городецкого. По форме его стихи напоминают нам уже пройденный поэтом этап символизма. Если стиль писателя есть взаимодействие между его внутренним законом и законами языка и стихосложения, то Сергей Городецкий вместе с символистами отдает предпочтение первому...".

В 1913г.Гумилев участвовал в чествовании приезжавшего в Петербург Э. Верхарна.

В декабре этого года вышел последний, двойной, номер журнала "Гиперборей". На этом издание прекратилось.

Н а п и с а н о:

Зима 1912/13 года - стихотворение "Ислам" ("В ночном кафе мы молча пили кьянти...").

9 апреля - стихотворение "Я сегодня опять услышал...".

Около 23-24 апреля - стихотворение "Когда зеленый луч, последний на закате...".