Беру кивнул: портрет будет готов через час. Ганцзалин посмотрел на него с неожиданным уважением: почти сто семьдесят рублей за час работы! Его господин получает такие деньги за неделю трудной и опасной службы. Вероятно, у мэтра Беру кто-то из предков был китайцем, иначе чем еще объяснить его удивительную ловкость?

– Никаких китайцев в роду у меня не было, – категорически объявил Беру. – Я чистокровный француз, а французы умеют обращаться с деньгами.

Художник не обманул – спустя час он передал им карандашный портрет неизвестного, получил свои пятьсот франков, откланялся и ушел. С листа на них глядел человек лет сорока, с прямым длинным носом, безумными голубыми глазами, вздыбленной прической, оттопыренными ушами, рыжеватыми усами и рваным клочком бороды на подбородке.

– Вот, значит, каков наш живописец, – задумчиво сказал действительный статский советник, внимательно изучая портрет. – В лице видна типичная одержимость творческого человека, такой, пожалуй, может воспроизвести любую картину из существующих на земле. Ты не находишь, Ганцзалин, что он похож на Ренуара?

Помощник, который все еще переживал за пятьсот франков, которые господин отдал жуликоватому галлу, называющему себя художником, проворчал, что, по его мнению, совершенно не похож.

– Кстати, о каком Ренуаре речь? – переспросил он спустя секунду.

– О французском художнике Пьере Огюсте Ренуаре, разумеется, или тебе известны еще какие-то ренуары?

Ганцзалин обидчиво заметил, что он совершенно разочаровался во французских художниках и ни с кем из них дела иметь не желает, будь они хоть трижды ренуары, и пусть даже их родители и все их родственники будут ренуарами.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Загорский, сворачивая портрет в трубочку. – Ренуар будет значительно старше, ему сейчас около семидесяти. А это человек еще молодой. Кроме того, не стал бы Ренуар ввязываться в столь сомнительное предприятие. Видимо, это мастеровитый и даже талантливый портретист, но малоизвестный. Некоторые черты его лица указывают на повышенную нервозность. И это для нас очень хорошо. Человек этот, очевидно, плохо себя контролирует во всем, что не касается собственно живописи, и едва ли способен долго прятаться…

– Ну, хорошо, – перебил Ганцзалин его рассуждения, – портрет мы получили, а что теперь с ним делать?

Действительный статский советник, которого прервали на полпути, поглядел на помощника довольно хмуро. Если бы Ганцзалин дал себе труд немного подумать, он бы и сам мог ответить на этот вопрос. Сейчас они выступают как частные детективы, а в чем, по его мнению, сила частного детектива?

– Что он никому ничем не обязан? – спросил китаец.

Нет. Сила частного детектива в том, что он может использовать всю мощь бюрократической машины государства в своих интересах. Они отнесут этот портрет префекту полиции, тот велит его размножить, и его разошлют по всем городам и всем отделениям французской полиции. Этот портрет развесят на стенах и телеграфных столбах и довольно скоро кто-нибудь да узнает таинственного копииста. Может быть даже, он уже совершал какие-то правонарушения, и его отыщут в полицейской картотеке по описанию. Тому самому описанию, которое придумал для полиции Бертильон.

– Понятно, – сказал Ганцзалин. – С худого Бертильона хоть шерсти клок.

В тот же вечер они перефотографировали портрет и направили фотопластину префекту Лепэну для того, чтобы размножить изображение. Оригинал Загорский оставил у себя.

– Ну, а мы что будем делать? – спросил Ганцзалин у хозяина, когда они вернулись в гостиничный номер в отеле.

– А мы с тобой пойдем по злачным местам Парижа…

Ганцзалин заулыбался во все зубы и даже потер ладони от удовольствия.

– Развлечения, – сказал он. – Человек рождается на свет, чтобы развлекаться.

– Во-первых, не обобщай, – окоротил его Загорский. – Во-вторых, мы не развлекаться собираемся, а работать. Судя по портрету, художник, которого мы ищем – запойный пьяница. Цвет лица у него серый, кожа дряблая, нос красноватый с уклоном в синеву. Кроме того, нос этот слегка опухший, на переносице складка. Губы толстые, носогубные складки ярко выражены на фоне гладкой нижней части лица. Остальные приметы также явственно дают понять, что с выпивкой наш художник на «ты». Я бы предположил, что по окончании работы, получив положенное вознаграждение, он, как говорят у нас в России, ушел в загул. Во всяком случае, так бы сделал я, если бы был любителем зеленого змия.

– А, может быть, он отправился бы по домам терпимости, – возразил Ганцзалин. – Во всяком случае, так бы сделал я, если бы был художником.

Насчет домов терпимости Загорский сомневался: алкоголику не до радостей плоти. Впрочем, он человек еще молодой, и, возможно, пропил не все данное ему природой либидо. Так что на всякий случай публичные дома тоже можно включить в маршрут.

– Благая весть, – проговорил китаец с комическим восторгом, – но как же мы его будем искать? Прочесывать по вечерам все парижские рестораны и бордели? Сама идея мне нравится, но, мне кажется, что искать его мы будем до моржового заговенья.

– Во-первых, не моржового, а морковкина, – сурово отвечал господин. – Во-вторых, вдвоем, мы, разумеется вряд ли его найдем – объем работы почти необозримый. Однако я намерен воспользоваться методом Шерлока Холмса…

– То есть дедукцией?

– Не совсем, – покачал головой действительный статский советник. – Мы сделаем десять фотооттисков с портрета загадочного художника, который нарисовал наш любезный друг Беру. Затем наймем десятерых рассыльных. Каждому дадим по одной фотокарточке. С этими фотокарточками они пойдут по ресторанам и публичным заведениям, показывая их гарсонам и обслуге. Таким образом, я надеюсь, что поиски приведут к результату за пару дней, или не приведут совсем.