Тогда же зимой 1647/48 г. значительно ухудшилась военно-политическая ситуация. Союзник Франции Голландская республика заключила сепаратный мир с Испанией, переговоры Франции с испанскими и австрийскими Габсбургами в очередной раз зашли в тупик. Требовалось вновь увеличить расходы на войну{27}, и это в обстановке, когда Парижский парламент и другие верховные суды блокировали финансовую политику Верховного совета, а финансисты теряли доверие к казне: все неохотнее предоставляли займы, все выше поднимали ссудный процент. Стремясь укрепить доверие государственных кредиторов, д’Эмери без ведома Мазарини устроил для них аудиенцию у королевы, вызвав тем самым к себе недоверие первого министра.

В то время как внутригосударственные конфликты приводили к усилению корпоративной солидарности магистратов Парижского парламента, в Верховном совете нарастали трения.

Верховному совету и лично сюринтенданту финансов необходимо было сломить сопротивление парламента. Д’Эмери решил воспользоваться тем фактом, что в конце 1647 г. истек срок договора на аренду должностей магистратов суверенных судов Парижа (в том числе парламента). Обычно договор возобновлялся почти автоматически: уплачивалась полетта, которая подтверждала права с юридической точки зрения своеобразных арендаторов, а фактически владельцев должностей. Сюринтендант, в данном случае в полном согласии с Мазарини, хотел непродление договора использовать как средство давления на магистратов. Одновременно было решено провести королевское заседание и на нем утвердить шесть эдиктов, призванных обеспечить для казны поступление дополнительных средств: облагались налогом имущества, представлявшие собой отчужденный королевский домен; продавались новые должности в ведомстве канцлера; вводился повышенный тариф на ввоз продовольствия в Париж, правда, тариф маскировали под учреждение новых полицейских должностей; пускались в продажу новые полицейские должности и в провинции; создавались 12 дополнительных должностей докладчиков государственного совета{28}.

15 января 1648 г. состоялось королевское заседание. Формально выраженной монаршей воле магистраты не смели противиться. Но во время заседания была высказана резкая критика всей правительственной политики. «Мы должны признаться Вашему Величеству, — говорил, обращаясь к десятилетнему Людовику XIV, генеральный адвокат Омер Талон, — что одержанные в войне победы ничуть не уменьшают нищеты ваших подданных, что имеются целые провинции, в которых людям нечего есть, кроме хлеба из овса и отрубей… Все провинции обеднели и истощились, и только ради того, чтобы Париж, а точнее, горстка избранных купалась в роскоши. Обложили налогами все, что можно себе представить. Сир, вашим подданным остались только их души, но и души, если бы они продавались, давно уже были бы пущены с молотка… Подобное деспотическое управление подошло бы скифам, варварам, тем народам, у которых и человеческого-то разве что лица, по только не Франции, которая всегда была самой цивилизованной страной в мире, а ее жители всегда считались свободными людьми»{29}. Текст речи Талона был издан и стал распространяться по всей Франции «с целью возмущения умов», как с негодованием сообщил Талону кардинал Мазарини{30}.

Отношения между Верховным советом и парламентом продолжали ухудшаться. В нарушение установленного порядка магистраты вновь стали рассматривать уже утвержденные во время королевского заседания эдикты. Они оправдывали это тем, что тексты эдиктов не были им зачитаны полностью, доказывали, что и после королевского заседания они имеют право обсуждать форму реализации эдиктов… При дворе заговорили о нанесении ущерба могуществу и власти короля. На что магистраты отвечали декларациями о верности королю, и декларации были совершенно искренними. Более того, на прямо поставленный, к тому же в письменной форме, вопрос королевы о праве парламента противиться королевской воле, они отказались отвечать{31}. Магистраты никогда не забывали, что парламент — инструмент и порождение королевской власти. Особа короля, как и его власть, для них были священны, члены парламента могли с поразительной дотошностью профессиональных юристов обсуждать прерогативы любого государственного института, но абсолютный характер власти короля они никогда не подвергали сомнению. Обсуждать подобного рода вопрос казалось им святотатством.

И тем не менее конфликт развивался.

В качестве сурового предупреждения парламенту и в то же время его косвенного подкупа д’Эмери выдвинул хитроумный проект. Было объявлено, что полетта будет сохранена в том случае, если магистраты высших судов Парижа — Большого совета, Счетной палаты и Палаты косвенных сборов — согласятся на прекращение выплаты им жалованья в течение четырех ближайших лет. Для членов парламента полетта сохранялась без всяких условий{32}. Попытка преодолеть давно длившийся латентный кризис привела к его обострению и выявлению. Правительство, совершив тактическую ошибку, само способствовало сплочению магистратов. Обычно покорно исполнявший монаршую волю Большой совет присоединился к Счетной палате и Палате косвенных сборов, совместно они обратились к Парижскому парламенту с призывом об общем протесте. 13 мая 1648 г. члены Парижского парламента приняли «акт единства», в котором они призывали все суверенные суды Парижа направить делегации для проведения совместных заседаний в палате Святого Людовика во Дворце правосудия. Предлагалось обсудить меры, необходимые для спасения государства.

Фронда началась.

Канцлер Сегье немедленно выступил с протестом, он заявил, что создание суверенного органа без согласия на то законной власти может представить собой опасность и носить предосудительный характер в отношении общественного порядка и управления{33}. Увещевания и запугивания не подействовали, тогда правительство перешло к репрессиям. 18 мая полетта была отменена для всех верховных судов. Несколько человек были арестованы{34}. Желаемого эффекта это не произвело.

Если в 1643–1647 гг. происходило усиление корпоративной солидарности членов парламента и этот процесс способствовал росту авторитета этого органа, укреплению его позиций в системе государственных учреждений, то в первой половине 1648 г. явно наметились интегративные тенденции в целом в среде традиционного чиновничества: их сплачивала общая борьба против министров, интендантов, финансистов. Десять дней спустя после принятия «акта единства» синдикат казначеев опубликовал открытое письмо к Парижскому парламенту, в котором предлагал добиться конфискации у откупщиков незаконно полученных ими доходов (называлась даже сумма 5 млн ливров); эти деньги могли, по мнению казначеев, пойти на выплату жалованья магистратам. Тогда же столичные казначеи разослали циркуляры ко всем провинциальным бюро казначеев, они призывали коллег объединиться с другими чиновниками их местности и посылать в Париж любые документы, которые помогут разоблачить преступное поведение интендантов и финансистов{35}. Тем временем финансовые операции были полностью прекращены. Никто не решался предоставлять государству займы. Обстановка в Париже накалялась. Все более смелела чернь. На улицах частенько можно было услышать, как, ругая заупрямившуюся лошадь, возчики называли ее «мазарини»…{36}.

Герцог Орлеанский предложил восстановить полетту для всех высших судов, добиться освобождения арестованных и возвращения сосланных ценой отказа от «акта единства». Но парламент не согласился на простое восстановление status quo. 10 июня король в своем совете кассировал «акт единства»{37}. Тогда парламент провел его повторное утверждение, за «акт» проголосовали 97 присутствовавших магистратов, против — 66{38}. На следующий день правительство капитулировало. Магистраты получили официальное разрешение на проведение совместных заседаний делегаций от суверенных судов Парижа. Через две педели начались заседания палаты Святого Людовика. Была выработана декларация из 27 пунктов, ее реализация замедлила бы развитие государственного аппарата буржуазного типа, были бы замедлены и процессы аккумуляции национального богатства через систему государственного фиска. В декларации палаты Святого Людовика провозглашалась неприкосновенность личности и имущества; заключение без следствия ограничивалось 24 часами; выдвигались требования отзыва из провинций всех интендантов, отмены системы откупа налогов, предлагалось на четверть уменьшить самый тяжелый налог — талью, освободить всех заключенных в тюрьму за неуплату долгов, создать палату правосудия для расследования незаконной деятельности финансистов, запрещалось без согласия парламента учреждать новые должности и вводить новые налоги.