Обратясь в сторону шелковых занавесей, ювелирных дел мастер проговорил:

«Иди же, о Зора, дитя мое, вот здесь могучий Иблис, Князь Тьмы, чтобы забрать тебя с собою в пре-исподнее царство. Поспеши, и отправляйся с ним поскорее». И, потянув на себя прекрасную, в человеческий рост куклу, ювелир снял у нее с шейки защитный серебряный талисман, который не давал Злому Духу дотронуться до его дочери. Оберег он положил поверх шкафа, где была укрыта от глаз его настоящая дочь.

Занавеси раздернулись, и вышла кукла, обольстительно трепеща ресницами, и Злой Дух подхватил прекрасное произведение ювелира и уволок прочь в преисподнюю. Вернувшись в свои собственные пределы, обдураченный Иблис усадил ее на преудивительный трон, изукрашенный фантастическими самоцветами, и ему нетерпелось погордиться перед ней своим царством огня.

Вечером собрался пир в честь новой невесты Духа Зла. Сатанинским прислужникам было велено усадить прекрасную Зору по правую руку от Князя Тьмы в преогромной зале пиров во дворце пламени вечного. Разгоревшемуся Иблису стали подавать вино в сверкающих всеми огнями кубках. Его разобрал полный восторг, когда кукла то и дело поворачивала к нему головку и улыбалась, всем своим видом показывая, что в восхищении от каждого его слова. Прислужники всё подкладывали и подкладывали угля в огонь. Лилось вино, стали подавать угощенье, и Злой Дух оказался в своей стихии, вкушая превеликое наслаждение и предвкушая грядущие радости.

Вдруг очаровательная восковая дева стала сникать. Демоны подбросили пламенным языкам еще топлива, и кукла, подавшись вперед, пала в огонь. В какие-нибудь секунды ее пожрало огнем, и от прекрасного произведения не осталось ни уголька. Демоны замерли в ужасе. Как они скажут своему господину о таком обороте дела? Как он воспримет свою потерю? Что приключится с ними за их оплошность? Они стояли, подпершись вилами, с глазами, чуть не вылезавшими из орбит, с копытами, раскаленными докрасна, с подергивавшимися в тревоге и страхе хвостами. Пока что Князь Тьмы пил и ел, и обменивался дьявольскими сарказмами с особо им избранными гостями, делившими его пышную трапезу. Он ничего не заметил.

Наконец, один из демонов, посмелей остальных, пошел и пошептал Злому Духу в левое уху. «Что! – вскричал тот. – Упала в огонь и сгорела? Ну, от этих людишек нечего ждать! И она ведь только сюда попала. Я, верно, сошел с ума, если думал, что ее хватит на целую вечность быть у меня в преисподней царицей. Ступай, разожги пожарче огонь. Сегодня мы будем вкушать наслаждения!»

И вот, всё это общество прoклятых душ всё больше и больше ударялось в веселье. В кубки снова лилось вино, тарелки наполнялись и наполнялись, угощенье грудилось грудой. И Иблис, Князь Тьмы, даже не вспомнил о Зоре, дочери ювелирных дел мастера, и не вспоминал вовек.

Шейх, в буром одеянии из верблюжьей шерсти и в белом, в обмот, уборе на голове, улыбался про себя в последних мерцающих отблесках догорающего в караван-сарае огня. Поставив свой серебряный кубок для воды тончайшей сирийской работы, он сказал, обращаясь к собранию: «О братья, будет ли мне позволено сделать свой вклад, рассказав историю, что слыхал я от деда, еще в мою бытность отроком? Превосходно. Это одна история, которую я рассказывал и рассказывал, и никогда не уставал от нее. Лучше всего мне начать с начала.

Был однажды некий юноша, и более всего прочего он хотел совершить путешествие к пещере на одной известной горной вершине в больших Гималаях. В той пещере обитал в совершенном мире и покое знаменитый мудрец, известный всем как «Старик».

Говорили, что ученость, знания и духовное совершенство этого мудреца не имеют себе в мире равных. И Абдулла, так звали того искателя по имени, решился одолеть долгую и опасную дорогу к пещере Старика, надеясь, что будет принят изучать философию древнего старца, и через то уповая стяжать ключ к успеху, путь к духовной мощи и крепость превозмочь силы невежества. Для этой цели он упражнялся в скалолазании, припасал вяленых фруктов и орехов, и вот отправился в путь – молодый и рьяный – к своей цели.

Его родители видели, что это посещение он считает наиглавнейшим делом своей жизни, и ни отец, ни мать не стремились его разубеждать. Их молитвы и благословения провожали его в дорогу, когда он уходил вдаль к горизонту.

Стояла весна, и нежные цветы, что цвели вокруг, сообщали ему жизненный подъем, когда бы ни ощутил он упадка уныния. Птицы подбадривали его своими поющими голосами. Его ноги, прыткие, как у козы, уверенно находили каждую трещину, каждый выступ, – достаточный, чтобы дать ухватиться пальцам и выдержать его вес, – помогал ему подниматься выше и выше, пока, наконец, он не взобрался к округлому, гладкому камню-трону у входа в пещеру Старика. Свет, небывало яркий, озарял горный склон, и в этом блистающем сиянии сидел Старик, как будто бы лучась вековой премудростью. Он был худ телом, и его одежда была такого же цвета, что и горные скалы; волосы его белели, как снег на горной вершине, и темные глаза сверкали своей агатовой чернотой на иссохшем, как пергамент, лице. Откинувшись на каменном высоком сиденье, Старик скользнул взглядом по Абдулле с той же приветливостью и интересом, словно юноша был какой-нибудь мошкой или камнем на склоне.

Спотыкаясь и падая, и снова вставая, в конце концов Абдулла повергся к ногам Старика, едва дыша от усталости и волнения, что наконец дошел и сейчас сподобится немедленного просветления. Сначала, как только смог перевесть дух, привстав на сбитых коленях, он завел повесть о своей жизни, потом высказал свое великое желание видеть и внимать Старику. Бледное и ясное лицо Старика побагровело от гнева. Указывая вниз на горную тропу, по которой пришел юноша, он вскричал: «Ступай!»

Абдулла стал просить и молить: «Возьми меня к себе в ученики, я пробуду столько, сколько потребуется на науку. Я хочу обрести путь. Прошу, о Старик, не гони меня прочь, раз я так алчу и жажду знаний и мудрости. Имей ко мне жалость!»