— А вас за что сюда, сэнсэй Макото? — спросил я не столько потому, что действительно хотел знать, сколько для того, чтобы слышать хоть чей-то голос.

— Я получил благословение и теперь враг Всеблагой, — ответил сэнсэй Макото.

— Ясно, — ответил я.

— Что тебе ясно? — вздохнул за стеной Макото.

— Ясно, что дело тёмно… — пробормотал я. — Ведь не всех, кого благословила Всеблагая, отправляют в тюрьму? Так ведь, сэнсэй? Кинпатсу вон не отправили!

— Не всех, — согласился старик.

— Значит, мы особенные? — я усмехнулся.

— Она нас боится! И потому стремится избавиться от нас, — горячо зашептал он.

Боится? Кто? Верховная жрица что ли?

Не знаю… Когда я пел частушки на алтаре, верховная жрица ненавидела меня. И ещё мне показалось, что она была в бешенстве из-за того, что я не подчинялся ей. Но вряд ли она меня боялась. Хотя, кто его знает, что у этих женщин в голове?

— Кизаму, — потихоньку позвала меня Ёсико.

— Да? — тут же отозвался я.

— Ты видел мою маму?

— Да видел. Успокоил её. Сказал, что позабочусь о тебе…

— И поэтому ты тут? — Ёсико негромко засмеялась.

— Да, поэтому, — ответил я, сам понимая, как глупо звучат мои слова.

Чем один заключённый может помочь другому заключённому? Но я действительно пришёл помочь! Во всяком случае, поддержать.

Поэтому, постаравшись, чтобы мои слова прозвучали чётко, я зашептал:

— Мы с тобой завтра отправимся в академию магии…

— Что?! — воскликнул сэнсэй Макото. — Что ты сказал?!

Я немного опешил от реакции сэнсэя. А потому повторил уже для него:

— Завтра мы с Ёсико отправимся в академию магии. А что?

— Какой ужас! — застонал сэнсэй Макото.

Скрипнула открывающаяся дверь, и надзиратель рявкнул:

— Я кому сказал тихо! Заткнулись все! Быстро!

Мы помолчали, дожидаясь, пока он снова уйдёт, и я спросил у сэнсэя:

— Почему ужас-то? Что там такого?

Так-то я уже имел представление об академии магии, но ещё один взгляд на ситуацию не повредит. Чем полнее будет картина, тем лучше.

— Это же очевидно! Ёсико девушка. А ты… Ты не для этого здесь. В книгах написано, что ты положишь конец власти Всеблагой…

— Чем так плоха её власть? — спросил я. — Я вроде не заметил, чтобы люди сильно страдали.

— Ты не понимаешь, — вздохнул старик.

— Не понимаю. — согласился я. — Объясни!

— Дело в том… — торопливо зашептал сэнсэй Макото. — Всеблагая, она не из нашего мира. Она открыла врата, и к нам пришли демоны. И пока она в нашем мире, врата закрыть мы не сможем. А уходить она не собирается.

— Ну так, может, пусть будет? — спросил я. — Вреда ж от неё нет? Даже наоборот — магией вон одаривает… А с демонами как-нибудь справимся!

— Те, кого она одарила, становятся её рабами, — негромко сказал старик. — Она приходит к человеку, который находится при смерти и дарит ему жизнь и магические способности. А взамен забирает его свободу. Ну или новорождённые… Они вообще другой жизни не знают!

Я вспомнил Шого, который мечтал обрести магию, и сказал:

— Новорождённые ладно. Не будем про них. А вот больные и раненые… — я пожал плечами и поморщился от боли. — Я бы сказал, что взамен она даёт шанс жить.

— Кому она нужна, такая жизнь! — в сердцах выпалил сэнсэй Макото.

И тут я разозлился. Я вспомнил ребят, которые погибли, которые так и не встретились со своими родными и любимыми, не сказали им о своих чувствах, не успели проститься.

— Ты, старик! — прорычал я. — Как ты смеешь решать кому нужна жизнь, а кому нет?

— Иногда лучше умереть, — продолжал упорствовать Макото.

— Так чего ж ты не умер? — спросил я с насмешкой. — Почему ты тут?

— Мне страшно, — признался старик и всхлипнул.

Нет, я не испытывал к нему жалости. И презрения особого тоже не испытывал. Я видел много смертей — и несправедливых, и заслуженных. И я не хотел о этом говорить.

Я подошёл к топчану.

Лечь на спину я не мог. Исхлёстанная спина болела даже от прикосновения одежды. Поэтому лёг на живот и задумался.

Если дать умирающему человеку выбор: умереть или жить дальше, но посвятить свою жизнь тому, кто тебя спас, что выберет человек? Я думаю подавляющее большинство выберет жизнь. И это правильно! Потому что пока человек жив, у него есть шанс что-то сделать. А вот если умер, то это навсегда.