Стоял в углу, плюгав и одинок,

Какой-то там коллежский регистратор.

Он (министр - А.Ф.) и к тому, и тем не пренебрег:

Взял под руку его: "Ах, Антипатор

Васильевич! Что, как ваш кобелек?

Здоров ли он? Вы ездите в театор?

Что вы сказали? Все болит живот?

Ах, как мне жаль! Но ничего, пройдет!"

(...)

И где такие виданы министры?

Кто так из них толпе кадить бы мог?

Я допущу: успехи наши быстры,

Но где у нас министер-демагог (...)

Быть может, их во Франции немало,

Но на Руси их нет и не бывало!

А.К. Толстой. Сон Попова

В первом фрагменте вставки гласных передают "вальяжность" министерской речи. Зато эпентеза в слове "министер" подчеркивает общее ироническое звучание фразы. Отметим, что в тексте есть и нормативный вариант данного слова: Вошел министр. Он видный был мужчина. По контрасту с эксплицированной нормой разложение сонанта воспринимается как откровенный стилистический прием, повышающий эмотивность текста.

Имитация социального акцента

Впрочем, на речи аристократов следует остановиться отдельно. Писатели нередко передают особенности их социального акцента: грассирование, назальный тембр и т.п.
– напр.:

Старуха (...) вдруг спросила хриплым голосом:

– А что пишет кнесь Иван?

Ей никто не отвечал. Базаров и Аркадий скоро догадались, что на нее не обращали внимания, хотя обходились с нею почтительно. "Для ради важности держат, потому что княжеское отродье", - подумал Базаров.

И.С. Тургенев. Отцы и дети

Аристократы могут позволять себе простонародные солецизмы, как в том же произведении - англоман Павел Петрович Кирсанов. Невзлюбив Базарова, Павел Петрович выражает свою неприязнь через указательные местоимения - то спрашивает: "Кто сей?", то заявляет: "Я эфтим хочу сказать".

В этой причуде сказывался остаток преданий Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни - эфто, другие - эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами.

Возможна и противоположная ситуация, и о ней тоже говорит Тургенев:

Николай Петрович попал в мировые посредники (...) и все-таки, говоря правду, не удовлетворяет вполне ни дворян образованных, говорящих то с шиком, то с меланхолией о манципации (произнося ан в нос), ни необразованных дворян, бесцеремонно бранящих "евту мунципацию".

Нетрудно догадаться, что первые помещики отличались от вторых лишь степенью необразованности. Если аристократ Павел Петрович из снобизма употребляет "простонародное" местоимение эфто - без j-овой протезы, чем подчеркивается эстетский эстетский оттенок этой простонародности `a la russe, то невежественные провинциальные дворяне имитируют французский прононс, вопиюще искажая слово "эмансипация".

Разновидностью социального акцента можно считать передачу на письме произношения иноязычных слов. Это орфоэпический "аристократизм" или претензия на него. Напр.:

Туда, голодные, противясь,

Шли волны, шлендая с тоски,

И гондолы рубили привязь,

Точа о пристань тесаки

Б.Л. Пастернак. Венеция

По поводу слова "гондолы" поэт делает сноску: "В отступление от обычая восстанавливаю итальянское ударение" (на первом слоге). В другом тексте он дает непривычный вариант имени Дездемона с ударением на втором слоге:

Когда случилось петь Дездемоне,

А жить так мало оставалось,

Не по любви, своей звезде она,

По иве, иве разрыдалась.

Стихотворение называется: "Уроки английского", но это скорее "уроки итальянского", потому что Пастернак восстанавливает ударение из Вердиевой оперы "Отелло". Кстати, когда Пастернак переводил пьесу Шекспира, он ставил в имени Дездемоны ударение на третьем слоге.

Пастернак перевел и трагедию Гете "Фауст", и в переводе имя главного героя состоит из двух слогов. Зато в стихотворении "Я их мог позабыть" оно дается в "немецком" произносительном варианте, т.е. с дифтонгом, образующим один слог:

Так зреют страхи. Как он даст

Звезде превысить досяганье,

Когда он - Фауст, когда - фантаст?

Так начинаются цыгане.

Аналогично некоторые дифтонги в иноязычных именах передаются и в стихотворениях М.И. Цветаевой: Под Грига, Шумана и Кюи [k'wi] или:

В старом вальсе штраусовском впервые

Мы услышали твой первый зов

("Маме")

Возможно, впрочем, что имитация иноязычного прононса - знак не только высокого социального положения пишущих. Все три примера относятся к теме детства, когда ребенок в том числе изучает иностранные языки. Педантичное воспроизведение исконного произношения нерусских имен может быть мнемоническим следом, напоминанием о детстве, воскрешением его атмосферы. Хотя в любом случае речь идет о детях из привилегированных семей.