В тюрьме Шер вел список всех своих сокамерников, делая соответствующие пометки против тех фамилий, которые, по его мнению, представляли коммерческий или административный интерес. В свободные от суда будни Славу регулярно дергали к операм, из встреч с которыми он даже не делал особого секрета. Близость к оперчасти и незаурядные сценические способности позволили Шеру заинвалидить свою тюремную медкарту, согласно которой ему полагались яйца и каши, а с воли разрешалось принимать отварную курицу. Кроме того, Славе по медпредписанию нельзя было поднимать больше трех кило веса.

Во время каждодневного вечернего обхода Шер минимум минут на двадцать задерживал дежурного врача, жалуясь на несуществующие болячки, на судьбу и злых мусоров. Равнодушно выслушав порядком надоевший монолог, дежурный врач, позевывая в кормушку, насыпал еврею тяжелую горсть «колес». Тут же преследуемый уже рефлекторным вопросом Шера: «Доктор, дайте еще донормил, не могу спать», лепила, вздыхая, передавал пару маленьких прямоугольных сонников и радостно захлопывал железное окошко. Все жалостливо выцыганенные лекарства Слава складывал в пластиковую банку из-под майонеза. Таблетки Шер не принимал принципиально.

На следующий день после заезда в 601-ю случился шмон. Все вещи следовало вытащить из хаты и занести в смотровую, где сумки вытряхивались, вещи прозванивались, арестантов раздевали донага, заставляя выполнить несколько приседаний, дабы исключить возможность сокрытия запрещенных предметов в прямой кишке и между ягодиц.

– Вещи выносим! – вторично потребовал молодой капитан от Шера, который продолжал неспешно вычесывать волосы перед зеркалом.

– Мне больше трех килограммов нельзя поднимать. Боюсь даже матрац не осилить.

– Вещи собираем и выходим! – побагровел капитан.

– Старшой, вызывай врача, что-то сердце прихватило. Как бы не инфаркт, – мошенник схватился за грудь, не выпуская из руки расческу. – Тебе русским языком говорят, запрещено тяжести поднимать и нервничать запрещено, у меня эта, как ее, ишемия.

– Врача вызови, – рыкнул капитан пузатому сержанту.

Через пару минут подтянулась Наталья, немолодая врачиха с каштановым каре, водянистыми глазами и стянутой дешевыми кремами кожей. Пошептавшись с капитаном, Наташа отошла на обочину продола, чтобы наблюдать за «тяжело больным».

– Пусть сокамерники вам помогут, – предложил компромисс вертухай.

– Они не понесут, они не нанимались, – улыбнулся Слава. – Вам надо, вы и тащите, только аккуратней. У меня одна куртка дороже, чем твоя почка, причем обе.

– Ладно, – злобно отмахнулся старшой. – Свои вещи оставьте в камере.

И пока мы с Сухарем в две ходки перетаскивали свои баулы, Слава с полотенцем и зубной пастой – все, что он смог поднять, – дожидался нас в смотровой.

Шер пошел на личный обыск первым, а нас с Мишей закрыли в стакане. Через вентиляционную сетку над дверью доносился диалог Славы со шмонщиками.

– Фамилия, имя, отчество? – раздраженно бурчал капитан.

– Шер Вячеслав Игоревич.

– Гаспль, а не Шер, – одернул вертухай.

– Моя фамилия Шер, – ласково уточнил еврей, подчеркнутым спокойствием разрушая психику капитана.

– Раздевайтесь, – заскрипел мусор. – Трусы снимаем…

– Гражданин начальник, вы хотите посмотреть?

– Посмотррр…

– Позвольте уточнить, это интерес служебный или личный? Если личный, смотреть смотри, только не трогай… А можно я только вам покажу, а то я стесняюсь… Ой, молодой человек, вы покраснели. Право, не стоит! Поверьте мне, старику, что созерцательный гомосексуализм вещь вполне нормальная. Кроме того, ни в коем случае нельзя сублимировать в себе свои половые отклонения, ибо это может привести к нервным заболеваниям, псориазу и энурезу. Вы, гражданин начальник, по ночам не ссытесь?

– Что?! – просопел вертухай под стоны сдерживаемого смеха своих нижестоящих сослуживцев.

– Бедный мальчик! Еще столь юный, а уже засматриваетесь на старую мужскую плоть.

– Здесь пишите: претензий не имею, число, подпись, расшифровка, – еле слышно шипел вертухай.

– Так я не понял, вы что, смотреть не будете?

– Давай следующего! – с трудом выдавил капитан.

Меня и Сухарева досматривали формально. Боясь встретиться со мной взглядом, старшой бубнил под нос перечень представленных вещей, а толстый сержант с утрамбованной в куриную гузку улыбкой вносил его в протокол. Интерес к раздеванию у капитана в этот раз оборвался уже на штанах…

Как-то Слава вернулся из суда необыкновенно взбудораженный.

– Я этого Моторико, суку, уничтожу! – ревел Шер. – Такое про меня городить! Мол, я его заставлял, принуждал, угрожал!..

– Да не переживай ты, Слав, – лениво усмехнулся с верхней шконки Сухарь.

– Обидно, Миша! – развел руками Шер. – Ладно, я бы за свое страдал. Сделайте красиво, возьмите на факте. Не можете, пошли на… А то нашли двух замусоренных… Моторико с Валивачом, которые, чтоб с прожарки сорваться, еще и меня грузят.