— Каким?

— Чудовищем. Монстром. Животным, — он выплевывал каждое слово с болью, чуть ли не кровью вырывая из себя. — Нет ни единого оправдания тому, что происходит со мной. Это отвратительно. Я запрещаю тебе приближаться ко мне, а если ты ослушаешься, то я найду способ избавиться от тебя. Возможно, мне и дороги наши отношения, но я сумею избавиться от них.

Это прозвучало жестоко, надменно.

— Что, опять призовешь своих баб?

— Ты считаешь меня столь неоригинальным? — изумился он. — Нет-нет, теперь я предложу разделить тебя с кем-нибудь из моих друзей. Мечтаешь попробовать втроем, а, крошка?

Моя рука взметнулась, и на щеке Игната остался горящий след. Он не пытался защититься, лишь расхохотался как истинный безумец. Глаза потемнели. Тогда я стала лупить его по груди раскрытыми ладонями, повторяя: «Ты — псих!»

Фирсанов повалил меня на кровать, обхватил запястья и завел их за голову. Я брыкалась, пыталась укусить его, но мой демон был сильнее.

— Ты можешь гнать меня, но я не уйду. — Злые слезы катились по щекам. — Слышишь, придурок?! Я останусь с тобой, даже если ты отдашь меня всем своим дружкам по очереди.

— Беспечная дура!

— Идиот!

Он выпустил меня, и я рванула из комнаты, по лестнице спустилась вниз и схватилась за связку ключей, торчащих из замка запретной комнаты.

— Что, уже готова уйти? — смеялся Игнат, и только в глазах плескалась боль.

— Почти, — я потянула его за воротник рубашки.

Мы оба оказались внутри пустого помещения, где стены особенно сильно давили, а воздух пах страданиями. С усмешкой я запустила ключи в узкую щель и захлопнула дверь, оставляя нас взаперти на неопределенное время.

— То есть ты предпочитаешь умереть здесь от истощения?

Фирсанов ломанулся к двери, дернул за ручку, но та не поддалась.

— Если придется. Всё, что угодно, чтобы спасти тебя.

Я села на пол, обхватив колени руками. Игнат плюхнулся передо мной на колени.

— Je t'aime [я тебя люблю (фр.)], — заявил он, глядя мне в глаза. — Pardonne-moi tout [прости меня за всё (фр.)].

— Что?

— Говорю: у тебя очень аппетитная шейка, детка. Я обязательно переломаю её в эту полную луну.

Губы скользнули по моей коже, посасывая её, оставляя после себя несмываемые метки. Это были злые поцелуи, опасные, близкие к помешательству. Уже не человеческая, но волчья половина взяла над Фирсановым верх, когда он срывал с меня платье, когда закидывал мои ноги себе на плечи. Когда наши тела сплетались, обнажаясь друг перед другом.

— Мы останемся тут навечно, — напомнил Фирсанов с ухмылкой, когда всё закончилось. — Я поставил такую дверь, которую не выбьет даже граната.

— Это то, о чем я мечтала.

— Что ж, тогда доброй ночи.

Он расхохотался и отвернулся от меня.

— Je te pardonne [Я прощаю тебя (фр.)], — шепнула самой себе, когда Фирсанов задремал. Незачем было объяснять ему, что я тоже изучала французский в средней школе.

Черт, как же я волновалась за него, как же боялась, что он всё-таки найдет способ изгнать меня на время полнолуния. Нет, я должна была быть рядом. Я должна была защитить его от ночных кошмаров. Моего дикого, несговорчивого, озлобленного зверя, заточенного в человеческое тело.

И уже тогда мне показалось, что мы летим в бездну.

Освободила нас Ирина, которая по чистой случайности решила тем вечером навестить брата...

***

— Какая тебе разница? — Я пожала плечами. — Он небезразличен мне, этого недостаточно?

— Достаточно, — подтвердил Артем. — Ладно, теперь обо мне...

Ничего интересного я не услышала. Какой-то там начальник средней руки, у которого всё есть, и который периодически сходит с ума от скуки. В женщинах отказа не испытывает, на меня видов не имеет, но по каким-то мистическим убеждениям считает, что должен вытащить меня из затяжной депрессии, которую разглядел ещё в баре.

Звучало подозрительно, но я не спорила.