— Когда же ты соберешься замуж, ма шер? [58] — спросила она, надежно защищенная семейной (муж и трое детей) броней. Анита, давно ощущавшая острую нужду в наперснице, поспешила поделиться своими нехитрыми горестями с внимательной к ней дамой. А мать тут же разразилась тирадой о земных сокровищах Себастьяна. Миссис Рейс, как вы помните, прибыла из Сипарии.

— Собери-ка, дорогая, бельишко! — решительно сказала она. — Ничего не случится, если ты пропустишь неделю работы на плантации… Я знаю, кто тебе поможет, — La Divina.

О La Divina Pastora — сипарийской святой — можно писать много. Эта небольшая статуэтка в два фута высотой стояла в сипарийской римско-католической церкви. Со всего острова и во все времена года стекались к ней паломники: один надеялся избавиться от неизлечимой болезни, другой был удручен полосой неудач в делах, третий искал у нее спасения, будучи одержим завистью к ближнему, а некоторые приходили просто из любопытства. Раз в год устраивалось посвященное святой празднество — Сипарийский фестиваль, во время которого наряду с паломниками в маленьком городке собирались сотни зевак, картежников и мошенников, и эта вакханалия длилась целую неделю — бок о бок с религиозными церемониями. Со временем, правда, все нормализовалось, но паломничество продолжалось по-прежнему. Для многих эта статуя была всего только символом божества, для большинства же — людей типа Аниты Перес — она обладала чудодейственной силой, способностью помочь в любом деле, если хорошенько попросить. И вот те и другие несли к святой дары всех видов и достоинств, часто — монеты, но больше всего — золотые кольца, броши или другие мелкие драгоценности. У Аниты не было денег, даже за билет в Сипарию заплатила тетка, но она привезла с собой тоненькую цепочку — единственное свое достояние. Это было не фестивальное время, и она одна спокойно, без помех, не привлекая любопытных взглядов, прошла через городок к церкви, повесила цепочку на шею святой и начала молиться… Она молилась так, как это делала и делает каждая женщина на земле, если не считать Еву, чтобы ее полюбил мужчина, которого любит она.

В воскресенье вечером, когда Себастьян, как обычно, пришел к ним в гости, его ждала неожиданность… Аниты нет дома, она уехала в Сипарию и вернется только в следующее воскресенье с последним поездом… Можно ему войти и посидеть? Себастьян вошел и сел на свое постоянное место, у двери. Миссис Перес, усевшись тоже на свое обычное место — у двери снаружи, — комментировала цены в местной лавке, особенно на табак. Себастьян не отвечал; он испытывал какое-то незнакомое чувство. Ему недоставало Аниты, ее спокойного лица, уверенных движений ее пальцев, ее мимолетных взглядов, когда он что-нибудь говорил. Он чувствовал себя неловко: что-то нарушилось, что-то смущало и тревожило его… И вероятно, он понял причину своего волнения, ибо, когда Анита сошла с поезда на станции Принсис-таун в следующее воскресенье, к ней подошел Тони — владелец таксомотора — и сказал:

— Себастьян велел мне подвезти тебя до дома, Анита.

И он повторил ей это еще раз, прежде чем она смогла наконец понять. На протяжении всего шестимильного пути до дома Анита неподвижно сидела в углу машины, пораженная… в предвкушении чего-то. Она верила в святую, но к этому была не готова. Такой внезапный результат, как будто святая была тут ни при чем!

Они увидели Себастьяна, медленно идущего навстречу. Он уже больше часа стоял у ее дома и в нетерпении вышел на дорогу. Когда такси остановилось, у него хватило смелости помочь Аните выйти из машины. Шофер вышел что-то исправить — не горела одна фара, — и они, рука в руке, стояли рядом, ожидая, когда он уедет. Только после этого Себастьян повернул к ней голову.

— Нита, — впервые он назвал ее уменьшительным именем, — я скучал без тебя, Нита. Боже, как я скучал!

Анита была счастлива, что и говорить! В своем вновь обретенном счастье она забыла даже о святой, которая так быстро все уладила.

Себастьян был уже не тот, что раньше. Он, как и прежде, приходил к ним каждый вечер, как и прежде, миссис Перес курила его цигарки и размышляла о счастливом будущем, которое их ждет. Но что-то изменилось… Так изменилось, что в один прекрасный день Себастьян пригласил Аниту на танцы, которые должны были состояться в местном «танцевальном зале». Это было в первый раз с того памятного воскресенья, когда они показались на людях вместе. Теперь ни у кого не оставалось сомнений. Себастьян ведет Аниту на танцы — такого еще не бывало! Она надела голубое муслиновое платье, и светившееся в глазах счастье и возбуждение делали ее привлекательнее, чем она казалась самой себе. Бросив последний взгляд в зеркало, она подумала, что ей чего-то недостает.

— Как бы мне хотелось… — произнесла она с искренним сожалением в голосе. — Как бы мне хотелось надеть сейчас еще мою маленькую золотую цепочку!

Но тут мать, решившая не подвергать риску счастливое будущее, поторопила дочь, и та вышла, сияющая, на улицу.

Танцы продолжались до утра, но Аните велено было прийти не позднее трех. Себастьяну надоело сидеть в углу маленького зальца, пока она порхала где-то рядом. Он помрачнел, потому что хотел уйти пораньше, а она, опьяненная «коктейлем» из восхищения, успеха и собственного возбуждения, упросила его «остаться еще чуть-чуть». Они шли домой почти в молчании — он сонный, она усталая, — и каждый думал, чем он обидел другого. Это было первое маленькое облачко на их горизонте…

«Ну, ничего, — думала Анита, — завтра все наладится». Она подумала о чем-то еще и улыбнулась, но, посмотрев украдкой на Себастьяна и поймав его взгляд, напустила на себя серьезность. Завтра, не сейчас…

Войдя в спальню, она начала быстро раздеваться; вынула несколько булавок и подошла к столику, чтобы положить их в жестянку из-под сигарет, где держала свои безделушки. Ее мать, лежавшая в постели и слушавшая в полудреме отчет дочери о танцах, была поражена ее внезапным молчанием и последовавшим затем звуком падения чего-то тяжелого. Она мигом вскочила с кровати и нагнулась над распростертым телом Аниты, потом обернулась к туалетному столику, чтобы взять оттуда нюхательную соль. И тут же сама застыла на месте, будто громом пораженная: в жестянке из-под сигарет лежала на своем месте маленькая золотая цепочка…

— Ты не больно-то резвись, сынок. Не забывай, что к белому молоку примешана черная патока.

Отец был на редкость весел сегодня и что есть сил махал им вслед рукой.

— Патока и молоко! Божественная смесь, — хихикая, добавил Марк Гринбург. Его синие глаза искрились беспричинным ликованием, лицо казалось ярче огненно-красной шевелюры.