UR.ANUS
Том 1. Стихотворения и поэмы 1899-1926
вернуться

Волошин Максимилиан Александрович
Шрифт:

Лето 1905

Париж

«Эта светлая аллея…»

Эта светлая аллея В старом парке – по горе, Где проходит тень Орфея Молчаливо на заре. Весь прозрачный – утром рано, В белом пламени тумана Он проходит, не помяв Влажных стеблей белых трав. Час таинственных наитий. Он уходит в глубь аллей, Точно струн, касаясь нитей Серебристых тополей. Кто-то вздрогнул в этом мире. Щебет птиц. Далекий ключ. Как струна на чьей-то лире Зазвенел по ветке луч. Всё распалось. Мы приидем Снова в мир, чтоб видеть сны. И становится невидим Бог рассветной тишины.

Лето 1905

Париж

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая, Восторг таинственный припал к родной земле, И прежние слова уносятся во мгле, Как черных ласточек испуганная стая. И арки черные, и бледные огни Уходят по реке в лучистую безбрежность. В душе моей растет такая нежность!.. Как медленно текут расплавленные дни… И в первый раз к земле я припадаю, И сердце мертвое, мне данное судьбой, Из рук твоих смиренно принимаю, Как птичку серую, согретую тобой.

1905

Париж

Второе письмо

И были дни, как муть опала, И был один, как аметист. Река несла свои зеркала, Дрожал в лазури бледный лист. Хрустальный день пылал так ярко, И мы ушли в затишье парка, Где было сыро на земле, Где пел фонтан в зеленой мгле, Где трепетали поминутно Струи и полосы лучей, И было в глубине аллей И величаво и уютно. Синела даль. Текла река. Душа, как воды, глубока. И наших ног касалась влажно Густая, цепкая трава; В душе и медленно, и важно Вставали редкие слова. И полдня вещее молчанье Таило жгучую печаль Невыразимого страданья. И, смутным оком глядя вдаль, Ты говорила: «Смерть сурово Придет, как синяя гроза. Приблизит грустные глаза И тихо спросит: „Ты готова?“ Что я отвечу в этот день? Среди живых я только тень. Какая темная обида Меня из бездны извлекла? Я здесь брожу как тень Аида, Я не страдала, не жила… Мне надо снова воплотиться И крови жертвенной напиться, Чтобы понять язык людей. Печален сон души моей. Она безрадостна, как Лета… Кто здесь поставит ей межи? Я родилась из чьей-то лжи, Как Калибан из лжи поэта. Мне не мила земная твердь… Кто не жил, тех не примет смерть». Как этот день теперь далёко С его бескрылою тоской! Он был как белый свет востока Пред наступающей зарей. Он был как вещий сон незрящей, Себя не знающей, скорбящей, Непробудившейся души. И тайны в утренней тиши Свершались: «Некий встал с востока В хитоне бледно-золотом, И чашу с пурпурным вином Он поднял в небо одиноко. Земли пустые страшны очи. Он встретил их и ослепил, Он в мире чью-то кровь пролил И затопил ей бездну ночи». И, трепеща, необычайны, Горе мы подняли сердца И причастились страшной Тайны В лучах пылавшего лица. И долу, в мир вела дорога – Исчезнуть, слиться и сгореть. Земная смерть есть радость Бога: Он сходит в мир, чтоб умереть. И мы, как боги, мы, как дети, Должны пройти по всей земле, Должны запутаться во мгле, Должны ослепнуть в ярком свете, Терять друг друга на пути, Страдать, искать и вновь найти…

1904–1905

Париж

В мастерской

Ясный вечер, зимний и холодный, За высоким матовым стеклом. Там в окне, в зеленой мгле подводной Бьются зори огненным крылом. Смутный час… Все линии нерезки. Все предметы стали далеки. Бледный луч от алой занавески Отеняет линию щеки. Мир теней погасших и поблеклых, Хризантемы в голубой пыли; Стебли трав, как кружево, на стеклах… Мы – глаза таинственной земли… Вглубь растут непрожитые годы. Чуток сон дрожащего стебля. В нас молчат всезнающие воды, Видит сны незрячая земля. Девочка милая, долгой разлукою Время не сможет наш сон победить: Есть между нами незримая нить. Дай я тихонько тебя убаюкаю: Близко касаются головы наши, Нет разделений, преграды и дна. День, опрозраченный тайнами сна, Станет подобным сапфировой чаше. Мир, увлекаемый плавным движеньем, Звездные звенья влача, как змея, Станет зеркальным, живым отраженьем Нашего вечного, слитного Я. Ночь придет. За бархатною мглою Станут бледны полыньи зеркал. Я тебя согрею и укрою, Чтоб никто не видел, чтоб никто не знал. Свет зажгу. И ровный круг от лампы Озарит растенья по углам, На стенах японские эстампы, На шкафу химеры с Notre-Dame. Барельефы, ветви эвкалипта, Полки книг, бумаги на столах, И над ними тайну тайн Египта – Бледный лик царевны Таиах…

Осень 1905

Париж

Вослед

Мысли поют: «Мы устали… мы стынем…» Сплю. Но мой дух неспокоен во сне. Дух мой несется по снежным пустыням В дальней и жуткой стране. Дух мой с тобою в качаньи вагона. Мысли поют и поют без конца. Дух мой в России… Ведет Антигона Знойной пустыней слепца. Дух мой несется, к земле припадая, Вдоль по дорогам распятой страны. Тонкими нитями в сердце врастая, В мире клубятся кровавые сны. Дух мой с тобою уносится… Иней Стекла вагона заткал, и к окну, К снежней луне гиацинтово-синей Вместе с тобою лицом я прильну. Дух мой с тобою в качаньи вагона. Мысли поют и поют без конца… Горной тропою ведет Антигона В знойной пустыне слепца…

Февраль 1906

Париж

«Как Млечный Путь, любовь твоя…»

Как Млечный Путь, любовь твоя Во мне мерцает влагой звездной, В зеркальных снах над водной бездной Алмазность пытки затая. Ты слезный свет во тьме железной, Ты горький звездный сок. А я – Я помутневшие края Зари слепой и бесполезной. И жаль мне ночи… Оттого ль, Что вечных звезд родная боль Нам новой смертью сердце скрепит? Как синий лед мой день… Смотри! И меркнет звезд алмазный трепет В безбольном холоде зари.

Март 1907

Петербург

In Mezza Di Cammin…

Блуждая в юности извилистой дорогой, Я в темный Дантов лес вступил в пути своем, И дух мой радостный охвачен был тревогой. С безумной девушкой, глядевшей в водоем, Я встретился в лесу. «Не может быть случайна, – Сказал я, – встреча здесь. Пойдем теперь вдвоем». Но, вещим трепетом объят необычайно, К лесному зеркалу я вместе с ней приник, И некая меж нас в тот миг возникла тайна. И вдруг увидел я со дна встающий лик – Горящий пламенем лик Солнечного Зверя. «Уйдем отсюда прочь!» Она же птичий крик Вдруг издала и, правде снов поверя, Спустилась в зеркало чернеющих пучин… Смертельной горечью была мне та потеря. И в зрящем сумраке остался я один.

16 мая 1907

Москва

III. Звезда Полынь

Александре Михайловне Петровой

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…»

Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь, Ослепнуть в пламени сверкающего ока, И чувствовать, как плуг, вонзившийся глубоко В живую плоть, ведет священный путь. Под серым бременем небесного покрова Пить всеми ранами потоки темных вод. Быть вспаханной землей… И долго ждать, что вот В меня сойдет, во мне распнется Слово. Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночью рожь Шуршит про таинства возврата и возмездья, И видеть над собой алмазных рун чертеж: По небу черному плывущие созвездья.