– Еще как горят! – азартно восклицал Трубадур в такие моменты.

Иногда, в особенно холодные вечера, меня тоже приглашали участвовать. Я приносил стопку черновиков и тихо завидовал хозяину: мои бумаги сгорали заметно быстрее, а исписанные листы не скручивались, не корчились в агонии, но почти сразу же распадались на невесомые частички серого пепла и, как мне самому казалось, в основном без задержки вылетали в трубу.

В целом же, очищение Трубадуром каминной полки не вносило ощутимых перемен ни в обстановку, ни в атмосферу его жилища… Если смотреть непредвзято, то именно разнокалиберным мятым блокнотам, разбросанным повсюду салфеткам с невнятными набросками будущих гениальных творений и прочему хламу, сопутствующему человеку, непременно желающему казаться окружающим и себе самому творческой личностью, оказалось под силу связать воедино частички пестрого, разностильного интерьера, доставшегося Трубадуру вместе с домом от предыдущего хозяина. Сам он, по большому счету, ничего особенного в этот дом не привнес, разве что кресло-качалку, с первого дня получившее постоянную прописку на террасе. Но и то «неособенное», что переехало вместе с Трубадуром, – если вынести за скобки уже упомянутое кресло, – временами начинало ему казаться лишним. Тогда наступало время «великого перемещения всего возможного с места на место» или просто время «великого перекладывания».

Представление Трубадура о домашнем уюте сводилось к хаотичному расположению вещей, неизбежных для жизни, необязательных для нее и совсем уже лишних. Чаще всего он сам путался в этой классификации, признавая ее, особенно в дни «великого перекладывания», насквозь лицемерной. Десятки предметов, неоспоримо представлявших собой «бытовой мусор», героически оборонялись до конца бессмысленного мероприятия и выстаивали в этом ожесточенном бою хозяина с самим собой. Другие оказывались еще удачливее – стремительно и фактически без потерь прорывались они вверх по выдуманной лестнице ценностей, брали ее целыми маршами и обретали в новом статусе гарантированную неприкосновенность. Минимум на полгода, а то и на год.

Во времена Трубадурова детства – моего, кстати, тоже – мальчишек и девчонок одинаково завораживали картонные калейдоскопы, раскрашенные под синие колпаки мультяшных кудесников. Это и было настоящее волшебство: смотришь в трубку с узкого конца – видишь один узор, сложенный из разноцветных стеклышек, чуть шевельнул рукой – поменялась картинка, а стеклышки те же… Лично я разломал никак не меньше десятка калейдоскопов, но так ничего и не понял… Примерно таким же загадочным образом одни и те же вещи перемещались вокруг Трубадура, словно в волшебной трубке, неизменно резервируя центр для зубной щетки, бритвы, очков с плюсовыми диоптриями и кресла-качалки, накрытого любимым дедовским мохеровым пледом, точнее, его останками. Обо всем остальном Трубадур так и думал – «все остальное», но никогда не находил в себе достаточных сил, чтобы назвать это «все остальное» ненужным. Даже гитару, задуманную производителем как шестиструнка, однако неведомо сколько лет довольствующуюся четырьмя… Одна из оставшихся струн местами расплелась, будто в трауре распустила косы, и теперь не положенно, то есть бесстыдно заигрывала белесыми стальными проплешинами с солнечными лучами. В свое время Трубадур неплохо исполнял под грустные переборы «Ой, да не вечер…», заочно соперничая с Бичевской, и обожаемую студентами-медиками заунывную песняровскую «Перепелочку», переиначенную на профессиональный лад и помогавшую вызубрить весь анатомический атлас. При словах «…А у пирапелки печень болыть…» на глаза общежитского вахтера обычно наворачивались слезы, он все про себя знал… Теперь инструмент был на вечной стоянке в углу гостиной, цепко держась за стену колками с отбитыми пластмассовыми наконечниками. Похоже, что и место, и статус реликвии гитару вполне устраивали.

Каждый раз во время «великого перекладывания» хозяин говорил ей: «Надо бы свезти тебя в ремонт…»

«Свисти-и-и…» – резонировал инструмент…

Или – подумаешь! – четыре сувенирных шахматных набора. Мы, к примеру, с Трубадуром играем в шахматы не реже одного раза в неделю, а то, что пользуемся при этом одной и той же старой деревянной доской и самыми простыми, незатейливыми фигурами, так это вопрос вкуса и настроения. Привычки, наконец. Однажды все вдруг переменится, а у нас наготове… Можно выбрать литые фигурки… Правда, королева там, как бы помягче сказать, слишком упитанная, со свиноподобным лицом – никакого уважения у китайцев к монархии. Утаенный производитель пластмассовых фигурок, под слоновую кость, с почтением отнесся к венценосным особам, зато кони там больше напоминают морских коньков, обожравшихся морским же овсом. В конце концов из четырех комплектов всегда можно составить один – сводный, как хор, – удовлетворяющий эстетическим воззрениям игроков.

И наконец курительные трубки… Две дюжины изумительно ухоженных трубок. Правда, по большей части Трубадуру они уже не принадлежат. Время от времени я выигрываю их у него по одной – разумеется, в шахматы, – но никогда не забираю, хотя играть на курительные приборы – дело рискованное: я ведь могу лишиться одной из своих личных драгоценностей от Альфреда Данхилла, аккуратненькой такой трубочки с маленькой белой точкой на мундштуке. Причем мой риск значительно больше, чем у Трубадура, потому как я курю, а он нет.

Курить Трубадур бросил без всякого повода и тем более принуждения, просто решил попробовать и не передумал. Он так и не нашел ответ на вопрос, из каких таких продуктов в его организме одновременно выделилось столь колоссальное количество воли. Если бы знал, то украшал бы сейчас своими автографами стопки книг с рецептами поистине уникальной диеты.

По стечению обстоятельств, именно в это время от него ждали сдачи сценария для телефильма, но четыре витамина – «в», «о», «л», «я», – сложившись в кои-то веки в нужную комбинацию, сами для себя избрали приоритет и ни под каким предлогом не пожелали отвлекаться ни на что, выходящее за рамки борьбы с курением.

На беду, у работодателя Трубадура в то же самое время случился неконтролируемый выброс в кровь витаминов группы «х» – стимуляторов хамства. Причем, в таком непомерном количестве, что все предварительные наброски и сценарные наработки срочным порядком, фактически в одночасье оказались переданы другому автору, а с «несправившегося» потребовали возместить кассе ущерб.

«И-извольте вернуть э-эванс», – отчеканил в телефон работодатель, полагая, видимо, что именно так, на иностранный манер, это слово должно звучать из начальственных уст. Нельзя также исключить, что прононс служил иезуитским напоминанием абоненту: сумма хоть начислялась и в рублях, но по курсу к иностранной валюте. Следовало понимать – будут пересчитывать. К чему приведет пересчет, можно было не гадать.

«Как пожелаете», – в тон работодателю ответил Трубадур, легко пережив мимолетный укол раскаяния: еще неделю назад «э-эванс» обустроился в ячейке памяти с биркой «БП», то есть «Было Приятно». Мало кто не знает, что «аванс», «зарплата», «гонорар», «отпускные», «командировочные», «выигрыш», «заначка» всегда ничтожны, а «проигрыш», «долги», «заначка, обнаруженная женой» невероятно огромны, просто астрономически велики… Работодатель, похоже, относился к непосвященному меньшинству, а может быть, знал обо всем не хуже других, но был чужд цеховой солидарности.