По этому пинку было сейчасъ же замтно, что онъ недавно изъ училища вышелъ. Нашъ братъ не дастъ такого ловкаго пинка, отвыкли мы отъ этихъ школьныхъ продлокъ, у насъ и ноги-то не гнутся теперь, какъ въ былые годы… Іаковъ Васильевичъ обезумлъ, разронялъ вс подарки и, какъ курица, мелкими шажками, какъ онъ никогда не хаживалъ, побжалъ вонъ, согнувъ спину. Извстно, молодой гнвъ быстро проходитъ, смшливость беретъ свое; юноша не выдержалъ, куда у него и бшенство двалось, схватился руками за бока и захохоталъ.

— Жюли, Жюли, глядите, какимъ онъ птушкомъ удираетъ! — кричалъ сорванецъ, отирая слезы, катившіяся отъ искренняго молодого смха.

Жюли взглянула и прыснула: молодой смхъ заразителенъ. А бдный Іаковъ Васильевичъ все бжалъ, захватилъ шубу, надлъ ее бокомъ и все бжалъ до самой кареты, и все слышался ему этотъ смхъ, — и домой онъ пріхалъ, а смхъ все звенитъ въ его ушахъ.

— Иванъ! — крикнулъ онъ камердинеру изъ кабинета.

— Чего изволите? — спросилъ тотъ.

— Кто тамъ въ зал смется?

— Тамъ никого нтъ-съ,

— Дуракъ! разв можно смяться, если никого нтъ? Скажи, чтобы не смялись. У меня дла.

— Слушаю-съ! — произнесъ камердинеръ, покачавъ головой.

А смхъ все продолжается, веселый, молодой, звонкій, точно тысячи молодыхъ голосовъ залились и хохочутъ, хохочутъ до слезъ, до колотья. Побжалъ Іаковъ Васильевичъ въ залу, въ гостиную, поглядлъ — пустыя комнаты, только его встревоженная фигура въ растрепанномъ парик въ зеркалахъ отражается. А смхъ все звенитъ и звенитъ. Заткнулъ онъ уши ватой: смхъ все звенитъ.

— Иванъ, я никого по принимаю. Всмъ отказывай.

— Слушаю-съ.

— Чего ты смешься, дуракъ?

— Никакъ нтъ-съ.

— Что ты такую глупую рожу корчишь, мерзавецъ? Говори, зачмъ у тебя такая глупая рожа? Пьянъ ты?

— Никакъ нтъ-съ!

— Никакъ нтъ-съ, никакъ нтъ-съ! Что ты смяться надо мной вздумалъ, что ли? Погоди, доберусь я до тебя, дай мн только съ длами управиться. Убирайся.

Иванъ вышелъ. Іаковъ Васильевичъ замкнулъ кабинетъ, спустилъ штору и легъ. Провелъ онъ день взаперти, провелъ другой, едва-едва дождется ночи, такъ ему это время длинно казалось. Первый разъ въ жизни не длалъ онъ и не принималъ визитовъ въ Новый годъ. Скука страшная, а выйти боится, страхъ на него напалъ какой-то, знаете. Я полагаю — (наше мсто свято!), что тутъ много значило время, совпавшее съ этимъ прискорбнымъ случаемъ. Извстно, на Рождеств бсъ особенно силенъ и любятъ разныя этакія нечестивыя шутки творить надъ людьми; я думаю, и тутъ безъ его козней не обошлось. Разумется, я не могу выдавать своего мннія за непреложную истину, а все же… Однако, время взяло свое, и смхъ сталь все слабе и слабе звучать въ ушахъ нашего страдальца. На четвертый день вздумалъ онъ хать въ должность, похалъ, вошелъ въ канцелярію совершенно не своей походкой, посмотрлъ на всхъ подозрительными глазами; вс на него, разумется, поэтому съ удивленіемъ смотрятъ, а его это еще пуще разсердило, — извстно, что пуганая вор… Впрочемъ, нтъ! это такое сравненіе низкое!.. Замтилъ онъ экзекутору, что въ канцеляріи духъ непокорности и вольнодумства видится, и прошелъ къ себ въ кабинетъ. Подписалъ нсколько бумагъ и взялся за газеты, прочелъ о наградахъ и повышеніяхъ, взглянулъ въ политику, сталъ фельетонъ просматривать, читаетъ, читаетъ — и глазамъ не вритъ, и снова слышитъ, какъ звонко-звонко гремитъ: въ его ушахъ смхъ, да такой, какъ будто вся канцелярія, вся улица, весь городъ въ одинъ хохотъ слились… Въ фельетон, знаете, вся эта исторія, случившаяся съ нимъ, описана, до малйшихъ подробностей; и цвты краснорчія, и красоты слога разныя, все тамъ, какъ слдуетъ быть въ фельетон. Іаковъ Васильевичъ, вн себя, сунулъ газету въ карманъ, схватился за голову и веллъ подавать карету. Поскакалъ изъ безъ всякой цли къ Ивану Ивановичу Лотухову — дома нтъ; похалъ онъ къ Василію Васильевичу Гребенщикову — не принимаютъ; туда-сюда — везд отказъ. Оно и понятно: Ивану Ивановичу не было никакого резона, узнавъ эту исторію, принимать Іакова Васильевича, такъ какъ сынъ Ивана Ивановича мтилъ на мсто Іакова Васильевича, и Иванъ Ивановичъ давно говорилъ, что пора бы Іакову Васильевичу на покой удалиться и мсто молодымъ очистить. То же если и о Василіи Васильевич сказать, то и онъ приходился родственникомъ Ивану Ивановичу, былъ женатъ на его двоюродной сестр, и по родственнымъ отношеніямъ никоимъ образомъ не могъ принять Іакова Васильевича, тмъ боле, что отъ Ивана Ивановича зависло его матеріальное благосостояніе. Про Луку Дмитріевича Кондратьева я не говорю, Лука Дмитріевичъ могъ бы принять Іакова Васильевича; но опять-таки всмъ извстно, что Лука Дмитріевичъ всегда первый узнаетъ, кто силы лишиться долженъ, и неизвстно откуда у него это чутье берется. Иногда собака, уткнувъ въ землю носъ, три дня передъ покойникомъ воетъ, а все-таки ошибается: никто не умретъ; если же Лука Дмитріевичъ кому руки не протянулъ, то такъ и знайте, что этому человку не сдобровать. Поэтому по самому, въ Лук Дмитріевичу вс и здятъ тонкія справки наводить, поразспросить насчетъ того, другого и третьяго: плотно ли тотъ или другой на мст сидитъ. И я думаю, что Владиміръ Константиновичъ и Марья Николаевна Сухощаво-Терпуховы уже на Новый годъ успли у Луки Дмитріевича все насчетъ Іакова Васильевича вывдать, и только поэтому заперли передъ нимъ свои двери. Ужасно, ужасно, господа, стоять на высокомъ мст. Мало ли оплеухъ проглотила разная мелкая рыбица, а кто ихъ считалъ, эти оплеухи-то?.. Такъ-то объздилъ Іаковъ Васильевичъ чуть не весь городъ, и, наконецъ, ршился вызвать на дуэль молодого врага. Понесся онъ къ молодому львенку Подъхалъ къ дому. Велитъ доложить о себ, а самъ какъ въ лихорадк трясется; впрочемъ, на улиц дйствительно было холодно: я въ тотъ день себ щеку отморозилъ, и теперь еще знакъ есть.

— Баринъ приказали сказать, что они не имютъ удовольствія васъ знать и потому не могутъ принять, — отвтилъ швейцаръ, возвращаясь отъ молодого барина.

— Да ты, врно, перевралъ мою фамилію. Скажи, что…

— Помилуйте, я знаю вашу фамилію очень хорошо, — улыбнулся швейцаръ.

Наглые эти бестіи, швейцары!

— Доложи старому барину, — сказалъ Іаковъ Васильевичъ и оживился надеждою, что старый баринъ не станетъ потакать своему сыну и по старому знакомству приметъ его, хотя старый баринъ былъ еще важне Іакова Васильевича!

— Старый баринъ не принимаетъ никого, — возвратился швейцаръ съ новымъ отвтомъ.

— Любезный, вотъ теб… пропусти меня безъ доклада, — промолвилъ Іаковъ Васильевичъ, дрожащимъ и мягкимъ голосомъ и сунулъ швейцару красненькую.

— Нтъ-съ, этого нельзя, — усмхнулся швейцаръ, сунувъ въ карманъ бумажку.

— Ну, вотъ еще… ради Бога, пусти! — вынулъ Іаковъ Васильевичъ сренькую.

— Да нельзя-съ, какіе вы смшные? Разв ваши люди смютъ кого-нибудь безъ вашей воли къ вамъ допускать?

— Смшной! смшной! какъ ты смешь говорить, что я смшной? Да я тебя подъ судъ упеку! — крикнулъ Іаковъ Васильевичъ.

Швейцаръ захлопнулъ передъ его носомъ двери. Іаковъ Васильевичъ обрадовался, увидавъ, что стали подавать сани молодому барину, и остался ждать. Молодой баринъ, веселый, розовенькій, точно персикъ сплый, вышелъ изъ дому, около него суетились лакей и швейцаръ. Онъ сталъ садиться. Іаковъ Васильевичъ собралъ силы, принялъ серьезный видъ и подошелъ къ нему.

— Послушайте, милостивый государь, мн надо съ вами поговорить…

Швейцаръ въ эту минуту застегнулъ полость, кучеръ крикнулъ «пади!» и рысаки, какъ полевой втеръ, рванулись впередъ, взвили снгъ и унесли молодого барина.

— Ради Бога, ради Бога, выслушайте, убейте меня! — крикнулъ Іаковъ Васильевичъ, упалъ на колни и зарыдалъ, какъ дитя.

Его подняли, посадили въ карету и повезли домой. Дома схватилъ онъ газету съ проклятымъ фельетономъ и зарыдалъ надъ нею, потомъ слъ на полъ, поджалъ подъ себя ноги по-турецки, сбросилъ съ себя парикъ, и, сдлавъ изъ газеты колпакъ, нарядился въ него, какъ маленькія дти иногда въ такихъ треуголкахъ играютъ. Пріхалъ, наконецъ, и докторъ.