— Проходите, бабоньки, проходите, — неожиданно смягчилась Ковалиха.

Она приметила, какими глазами посмотрел парторг на кусок хлеба, приметила, что руки у него синие и в лице ни кровинки; захворал, наверное, с голоду, но виду не подает. Наверно, и о дезертире знает правду, потому и в глаза смотрит прямо, не боится…

Женщины молча разместились вокруг стола. Молодые, в глазах тоска. О мужьях тоскуют. Далеко мужья. Война лишила их теплого человеческого счастья, а тут еще перебой с доставкой хлеба… Вот Марию Котову взять. Года два назад Фрол Максимович устраивал ее на работу в родильный дом. Но что делать в родильном доме? Женщины не рожают. Не от кого. Тогда солдатку перевели в детские ясли, но вскоре и они опустели: довоенные младенцы перешли в детский сад, а новых нет… Война затянулась. Котова устала ждать мужа. Кажется, она уже потеряла всякую надежду на свое женское счастье: муж собирался приехать на побывку и не приехал, в госпитале лежит. До войны Мария была всегда румяна, всегда улыбалась, востроглазая была, а теперь глаза у нее потухли, румянец поблек. Вянет, вянет во цвете лет. Работает она нынче в старательской артели. Голодная, усталая, злая. По глазам видно — ругаться пришла в партком. Поругаешься, и вроде легче на душе.

Подумав так, Фрол Максимович решил выслушать солдаток, пока ни в чем им не переча. Наступила минута неловкого молчания.

— Продолжай, Архиповна, — обращаясь к Ковалихе, сказал он все тем же своим невозмутимым голосом.

Женщины переглянулись.

— Вижу, все ты понял, Максимыч, теперь уж не знаю, с чего и начинать.

— С хлеба насущного начали, о хлебе насущном давайте и поговорим. Скажите мне: все старатели вот так же, как вы, голодны сегодня?

— Конечно, не все.

— Ну кто, например?

Снова молчание.

— Ах, ап… чхи! — донеслось из коридора.

Это Захар Прудников. Громко чихнув, он так же громко притопнул деревянной ногой. В госпитале ему сделали протез, но он изрубил его на мелкие кусочки. Изрубил в припадке ярости и гнева на войну и теперь ходит на самодельной деревянной «бутылке».

— Максимыч, ты дома был? — спросил он, утирая платком нос и рот.

— Был.

— Варя, слышь, на фронт собралась…

— Знаю, — перебил его Фрол Максимович.

— Знаешь, так чего здесь сидишь? Или хочешь, чтобы я тебя этим вот проводил отсюда? — Захар потрогал топор, что торчал у него за спиной под опояской.

— Кость у меня крепкая, топор зазубришь…

— Слушай, Максимыч, она тебе дочь али щепка?

— Ну, постой, не гуди, видишь, люди у меня.

— Вижу… Старатели, женщины. Зачем пожаловали? Ух, да у тебя, Архиповна, я вижу хлеб в руках, значит, в брюхе места себе не нашел. Отдай его мне. В моем желудке и долото переварится. Послезавтра, ну, дня через три, пшеничной булкой отдам. Нам, плотникам, и такого сегодня не выдавали… А вас, солдатки, что сюда привело?

— Да помолчи ты, Захар, — уже строго остановил его Фрол Максимович: — Прошу, Архиповна, за тобой слово.

— На грех-то зачем меня толкаешь в первую очередь? — ответила бабка Ковалиха, поднимаясь. — Пойдемте, бабоньки…

— Одну минуту, — остановил их Фрол Максимович, выходя из-за стола. Он подумал, что приход Захара смутил женщин, да и беседу о хлебе Захар начал не с того конца.

Фрол Максимович сказал:

— Хочу познакомить вас, солдатки, с последней сводкой.

Сначала показалось, что они не хотят слушать, но, когда Фрол Максимович подошел к карте и стал показывать, где проходит сейчас линия фронта, Мария Котова и ее товарки подошли ближе. Еще минута, и они не отрывали глаз от квартала, в котором действовал 1-й Белорусский фронт: там их мужья в составе Сибирской дивизии, там и старший сын Корюковых — Максим.

— А что же делают союзники?

— Союзники… — Фрол Максимович посмотрел на бабку Ковалиху. — Союзники вот здесь… Отступают.

— Эх! — вырвалось из груди Марии Котовой. И уже сквозь слезы, с упреком глядя на Фрола Максимовича, будто он был в этом виноват, она вдруг разразилась руганью: — Ну вас всех к черту…

— Плакать и ругаться в парткоме не положено, — упрекнул ее Захар Прудников. — И не слезами надо на это отвечать. Однако наши старатели даже промеж себя хлебом поделиться не хотят. Вот, например, у твоего братца, Архиповна, три мешка сеянки…

— Что ты меня братом-то попрекаешь? — возмутилась Ковалиха. — Это его собственная мука, заработанная, своими руками заработанная. И будто он один имеет запас…

— Правильно, — согласился с ней Захар, — не один. Почитай, тонны две можно бы голодающим раздать.

— А потом как?

— Потом получим по карточкам и рассчитаемся.

— Сеянку на карточки никогда не давали и не будут давать, — повысила голос Ковалиха, но тут же сменила тон: — Да вы что, сговорились допрашивать нас?.. Ишь чего захотели! Пошли бабоньки, пошли, иначе нас тут против всех старателей восстановят.

— До свиданья, помощницы укрывателей… — бросил им вслед Захар, недобро скривив губы.

Когда женщины вышли, Фрол Максимович упрекнул Захара:

— Зря ты, Захар, так круто с ними. Это же старатели, к ним нужен мягкий подход.

— Мягкий, говоришь? А знаешь, зачем они к тебе приходили? Побить тебя хотели, росомахи, понял?

— Догадывался.

— Стало быть, догадывался, за что?

— А это у них надо спросить.

— Эх, Фрол, Фрол, беспечный ты к себе человек. Еще на той неделе я хотел сказать тебе об одном дельце…