Повести А. Иванова зовут на защиту правды и справедливости. А еще побуждают читателя задуматься о цене человеческой жизни.

Небольшие по объему повести и рассказы А. Иванова дают гораздо более сильное и яркое представление о послевоенном времени, чем многотомные исторические фолианты. Можно прочесть сотни страниц воспоминаний и исследований о культе личности Сталина, о репрессиях, но всем сердцем почувствовать весь ужас миллионов разбитых человеческих судеб, прочитав завершающий этот сборник рассказ «Глаза» (в рукописи он назывался «Глаза Сталина»). Никуда не спрятаться от всевидящего ока «отца народов», губителя миллионов людей! Взгляд пронзает души, призывает людей – нет, не к добру и милосердию – к предательству ближнего своего.

И как на подвиг, идут на невольное предательство двое друзей, Витька и Юрка. Но с самого начала писатель настойчиво подчеркивает, что не были эти мальчишки злыми и подлыми. Резко отличались от большинства своих шпанистых сверстников: не любили жестокие забавы, зато любили добрые книги. Из хороших книг черпали идеалы дружбы, благородства, великодушия… И в конце трагической истории автор вновь напишет про них, что не были они злыми. Почему же ребята донесли на загадочного Никифора, прятавшегося в развалинах элеватора и ставшего их взрослым другом? Да потому что время такое было – беспощадное. Обстоятельства жизни были такие, что толкали людей на подлость.

Наши герои вроде бы не такие. Они же бессребреники, они доносят из высших побуждений. Но почему же тогда они прячутся, когда стражи порядка уводят их взрослого друга? Да потому что в них начинает, только еще начинает просыпаться совесть. Глубокая и страшная получилась у Альберта Иванова эта вещь.

Думай, читатель, учись на чужом горьком опыте.

Наталья Богатырева

Когда мне было десять лет, меня нередко спрашивали:

– Какой отец лучше, старый или новый?

– Новый, – отвечал я, что и ожидали от меня услышать.

Соседи были довольны моим ответом. Взрослым почему-то нравилось думать о людях плохо. Наверно, потому, что и сами хорошими не были.

Отец мой погиб в сорок первом, а мама вторично вышла замуж в сорок шестом.

– Новый обещал нас в Германию отвезти, – добавлял я для пущей убедительности, – голодуху переждать. Там всего полно.

А еще я так отвечал на эти дурацкие вопросы, потому что так чувствовал себя безопаснее, что ли, защищенней. Это я на всякий случай прикидывался совсем малолетним, более глупым, чем был на самом деле. А ведь я уже перешел в четвертый класс.

Теперь у меня был отчим – старлей, старший лейтенант. Он служил в СВА, в советской военной администрации в Германии. Тогда наши войска назывались там оккупационными, и ничего плохого в этом названии мы не видели. Одно дело немцы – оккупанты, другое – мы.

Отчиму было тридцать три года, как и маме. Он, конечно, не был таким красивым, как мама, но выглядел ничего: по тем временам высокий – метр семьдесят пять. Блондинистый, серые глаза. Ну что еще? Разговорчивый, улыбчивый. Читал только детективы. Любил повторять: «Я голову до Берлина донес!»

А родного отца я не помнил. Мне было всего четыре года, когда началась война. Я вроде бы его и вспоминал иногда, но, вероятно, по рассказам мамы. Лучше не будем об этом. Ушло, как смыло, хотя что-то и грызло иногда пока еще малую память.

И вот мы поехали к старлею в Германию. Жуткую и таинственную. Старлей оформил и прислал все нужные бумаги на выезд семьи, мама побегала у нас в городе по разным учреждениям, и окончательное разрешение было получено. Кстати, я там и учиться буду, есть русская школа для детей военных.

Когда наш литерный поезд прогрохотал по железнодорожному мосту через Оку, я весело оглянулся на наш город. Вон моя школа, а вон – мамина школа, где она работала учителем истории. Нашего низкого дома, где осталась бабушка – мамина мать, не было видно. Выше всего вздымался давно заброшенный храм Богоявления, что был напротив горкома. Отсюда он казался беленьким, обустроенным, целехоньким и, красуясь, долго не пропадал из виду.

Затем – Москва. Потом – переезд границы с Польшей. Мимо, мимо, воспоминания!..

С нами в поезде ехало много военных, возвращающихся в Германию после побывки дома. Они дымили папиросами, громко говорили и хохотали. В нашем плацкартном вагоне были и другие жены с детьми, ехавшие к мужьям. Они сидели смирно и тихо одергивали своих ребят.

Поначалу я с любопытством глазел в окно на польскую заграницу. Но потом, устав, глядел уже равнодушно. Бедные поля, одинокие крестьяне с лошадьми и сохой, скромные домики. Тоскливое однообразие… Зато на остановках – а их было немало, даже просто в поле, – начиналась бешеная суета. Невесть откуда набегал крикливый торговый люд. Особенно много предлагали сала. Огромные оковалки, пласты, шматы толщиной чуть ли не с мельничный жернов. Торговцы, отпихивая друг друга, толпились у тамбуров и у каждого открытого окна. Брали они любые деньги: польские, советские, немецкие.