– Батарея, ваше благородие, – тоже чуть слышно доложил Самородов.

Тужилкин сделал знак команде ложиться, и сам упал на землю. Но, как он ни вглядывался во мрак, так ничего и не разглядел впереди. К счастью, при нем всегда был всевидящий Игошин.

– Есть там что? – прошептал штабс-капитан.

– Кажись, стоят, – отвечал верный ординарец.

– А ну быстро доползи, разведай – что там? Винтовку оставь.

Игошин пополз шустро, так что и пешком не всякий ходит. И десяти минут не прошло, как он уже возвратился. Выяснилось, что проводник привел отряд к флангу японской батареи. Саженей за сто. Самые орудия едва выглядывали из укрытий. Из русских позиций батарею теперь разглядеть можно было разве что с воздушного шара. С земли – никогда. У крайней пушки Игошин видел японцев человек до дюжины. Наверное, и у других стояло так же. Скорее всего, услышав стрельбу на позициях или уже получив оттуда известие о переходе к ним в тыл русской диверсионной группы, артиллеристы изготовились отразить ночных визитеров, если те пожалуют.

Теперь Тужилкину нечего было и думать заявляться на самую батарею со своею малою силой. Но он недаром велел солдатам в деревне раздобыть всякого хлама, годного для костра.

В штабе полка был предусмотрен вариант действий на случай, если ни у одной из групп не получится подойти к неприятельским орудиям, а именно так, скорее всего, и случится, – бесшумно пройти японские окопы никак не выйдет, следовательно, на батареях будут тревоги. И в этом случае в штабе придумали для охотников, которые доберутся до батареи, развести перед ней, саженях в ста пятидесяти впереди, костер. Это будет прицелом для русских артиллеристов. Дальше уже их забота расправиться с японскою батареей.

Впереди батареи лежало довольно просторное поле, слегка всхолмленное, но без единого кустика. И пробираться в рост по этому пространству нечего было и думать. Даже темною ночью японцы охотников обнаружили бы. Есть же и у них глазастые молодцы вроде Игошина. Поэтому Тужилкин приказал отряду двигаться ползком. И не напрямик, а по лощинам. А этого пути выходило едва ли не до полуверсты. Так солдаты и поползли змейкою, друг за дружкой, по мокрой грязи – с винтовкой в одной руке и с какою-нибудь корягой или доской – в другой.

Наконец Тужилкин вывел их к одному пригорку, находящемуся приблизительно посередине расположения батареи и отстоящему от нее как раз приблизительно в ста пятидесяти саженях. Причем подобраться к этому пригорку отряду пришлось со стороны, противоположной от батареи. Это стоило людям дополнительного времени и еще больших сил.

На самой верхушке пригорка они сложили дрова и солому в кучу. И всё ползком, не поднимаясь. У нескольких солдат был припасен керосин во фляжках, они хорошенько полили дрова керосином.

Тут уже штабс-капитан дал команду всем быстро отходить. И не таясь, а бегом, со всех ног. Не японских пуль страшился Тужилкин. Но, как условились давеча в штабе, ровно через минуту, после того как за японской линией загорится костер, несколько русских батарей одновременно откроют огонь по местности, лежащей позади этого ориентира. И не отбежав сколько-нибудь отсюда, охотникам можно было угодить под свои же фугасные бомбы, которые будут для них куда страшнее японских пуль.

Последним отходил, как обычно, Игошин. Он дождался, пока товарищи скроются в темноте, чиркнул спичкой и кубарем скатился в лощину.

Пламя, казалось, взвилось до небес, так что поле осветилась далеко кругом. Тужилкину и его команде, отбежавшим уже на значительное расстояние и невидимым во мраке, так все и представлялось, будто они заметны для японцев, как при солнечном свете.

Но тут в воздухе пропел первый снаряд и ударил где-то за батареей. И дальше уже снаряды полетели без счету. Это забили русские скорострельные пушки. К ним присоединились осадные мортиры. Оглушительные взрывы от их чудовищных бомб сотрясли всю долину. На японской батарее все смешалось и перевернулось вверх дном. Там начался пожар, по сравнению с которым костер, подожженный Игошиным, мог показаться огоньком от лучины. Одна бомба угодила в самую яму с японским орудием, и оттуда со взрывною волной вылетели убитые номера, винтовки, колеса, лафет и самая пушка – всё по отдельности. От другой бомбы взорвался, наверное, боевой комплект при каком-то орудии. И вот тогда в долине действительно ненадолго, на какие-то секунды, сделалось светло, как днем. Вскоре место, где стояла японская батарея, превратилось в этакую глубоко разрытую пашню, на которой в беспорядке были разбросаны трупы, части человеческих тел, искореженные пушки, обломки артиллерийских принадлежностей, другого военного снаряжения.

Команду охотников, впрочем, все это уже не касалось. Они с лихвой исполнили все, что от них требовалось. И спешили теперь на свою сторону. Им еще предстояло преодолеть японскую линию, правда уже с тыла, а это, после всего преодоленного, переможенного, им казалось совершенным пустяком. Тужилкин решил переходить главный японский окоп где-нибудь подальше от уничтоженной батареи. Он провел свой отряд верст пять вдоль неприятельских позиций. И там они их довольно легко перешли.

Беда чуть не вышла, когда подходили к русской линии. Там не знали ничего об охотниках – это было уже расположение другой дивизии – и приняли их за японцев. Открыли стрельбу. Хорошо еще не пошли в штыки. А то впотьмах покололи бы всех до единого. Насилу голосистый Игошин докричался землякам, чтобы полюбезнее встречали своих.

Так и закончился рейд отряда штабс-капитана Тужилкина. Две другие команды охотников были не столь удачливы. Одна из них также пробралась во вражеский тыл, но повстречалась там с превосходными японскими силами и погибла полностью. Вторая же дошла только до главного неприятельского окопа, но преодолеть его не смогла и с потерями возвратилась назад.

С рассветом 17 августа японцы открыли огонь всею своею артиллерией по русской линии. На снаряды они не скупились.

Но противной стороне этот шквал огня вреда нанес немного: окопы русские были глубоки, а артиллеристы, вполне наученные прежним горьким опытом, стали надежно укрывать свои пушки. Яростный огонь японских батарей имел скорее ободряющее значение для самих же японцев: пехота с большим воодушевлением пойдет в атаку, когда кажется, будто противник уже основательно потрепан и обескуражен.